Я остановился там, где стоял, за поворотом. Подслушивать я не собирался, но и пройти между ними было бы худшим из вариантов.

Первым заговорил человек.

Панда в ответ наклонил свою огромную голову, в глубоком поклоне, третьем на моей памяти за эту неделю, и гулкий голос, который я уже знал, ответил.

И всё. Никто никого не обнимал, не было ни слёз, ни длинных речей, ни торжественных формул примирения. Старый человек и древний дух просто встали рядом, плечом к плечу, у стекла, за которым спали те, ради кого оба жили, и остались так стоять.

Я развернулся и ушёл другим коридором.

К концу второй недели девочек перевели в обычные палаты, смежные, с дверью между ними, которую они потребовали держать открытой. Билирубин Лань встал в норму и стоял в ней четвёртый день, как приклеенный.

Доля на УЗИ прибавляла в объёме, сосуды «колодца» раскрылись под потоком, и на последнем допплере я впервые смотрел на экран без тех секунд остановленной жизни. Мэй уже вовсю командовала медсёстрами, палатой, расписанием процедур и, по-моему, частично дворцом, её голос был слышен с середины коридора.

А Лань при мне впервые съела тарелку риса. Сама, палочками, до конца, медленно и сосредоточенно, и когда она положила палочки поперёк пустой тарелки, дежурная сестра вылетела из палаты, и через минуту об этой тарелке знало всё отделение.

Мне здесь было больше делать нечего, это было лучшее, что лекарь может сказать о своих пациентах.

Передача заняла утро. Мы с Ченом прошли обеих по всем листам, я отдал ему график контрольных допплеров на три месяца вперёд, пороги, при которых звонить мне в любое время суток, и особый лист по «колодцу», написанный от руки, потому что печатных аналогов у этого документа в мире не существовало. Чен читал, кивал, задал четыре вопроса, все четыре по делу, и я окончательно успокоился. Эти девочки оставались в лучших руках, какие есть в этой стране.

Прощание с принцессами вышло лёгким, как я и хотел.

Никаких церемоний, я просто зашёл к ним вечером, уже без халата. Мэй немедленно потребовала подтвердить обещание про снег, тройку и блины, при свидетелях, под протокол, свидетелем назначили Лань.

Лань улыбалась и молчала, она вообще говорила теперь мало, но смотрела так, что слова были лишними. А потом они переглянулись, и Мэй торжественно вытащила из-под подушки плоскую лаковую коробочку.

— Это тебе, лекаль. От нас. От обеих, но по отдельности. Понимаешь? По отдельности, но вместе.

В коробочке, на шёлке, лежал нефритовый диск. Старый, тёплого зеленого камня, с резьбой, стёртой временем до намёка, диск этот был распилен надвое, аккуратно, двумя половинами лунного круга.