«Кухня» представляла собой ржавую керосинку на покосившемся ящике, кастрюлю с битой эмалью и пару щербатых тарелок. Но мне и этого было достаточно. Аптекарь в Одессе привык к комфорту, но в Аушвице я научился ценить простоту.

Я кое-как промыл рис и бобы, залил водой из кувшина, добавил нарезанный лук и помидоры. Кстати, а где вода? Колонка на улице? Надо поискать, что-то она мне в глаза не бросилась. Зажег керосинку. Шипение горелки показалось мне самой приятной музыкой. Сидел на корточках, помешивал варево деревянной ложкой, вдыхал поднимающийся пар. Простой, ничем не примечательный запах готовящейся еды, но для меня он был запахом жизни.

Когда еда была готова — бобы разварились, рис стал мягким — я наложил себе полную тарелку. Горячее, ароматное, сытное. Я ел медленно, наслаждаясь каждым глотком, каждым ощущением наполняющегося желудка. Впервые за долгое время я не чувствовал голода, не чувствовал жжения в легких от цианида, не чувствовал липкого страха Аушвица. Только простую, животную радость от насыщения.

После еды я почувствовал себя немного лучше. Тяжесть в животе была приятной. Усталость накатила, но не та изматывающая усталость, которая преследовала меня в лагере, а обычная усталость живого тела после еды.

Я взглянул на тусклое зеркало над умывальником. Подошел ближе. Застыл, разглядывая свое отражение. Это был Луис. Молодой, темноволосый, но кожа светлая. Тонкие черты лица, узкие губы и густые брови. Но мои глаза. Глаза Симона Григорьева смотрели из этого незнакомого лица, полные вопросов и боли.

А потом я посмотрел ниже. На тело. Тощее. Не просто худое, как бывает у молодых, но болезненно тощее. Ребра выпирали так, что можно было пересчитать. Ключицы острыми углами торчали под кожей. Руки и ноги представляли собой обтянутые кожей кости, мышц почти не было. Живот впалый. Да это же… почти рахит. Недоразвитие, вызванное крайним недостатком питательных веществ. Как мог молодой человек, даже бедняк, довести себя до такого состояния? Болезнь? Или он просто не мог позволить себе нормально есть?

Меня охватило странное чувство. Это было мое тело теперь, но оно было чужим, изможденным, слабым. Тело, которое пережило, видимо, свою собственную драму нищеты и лишений, прежде чем стать сосудом для моей. Я провел рукой по выступающим ребрам. Ощущение было неприятным.

В Аушвиц я приехал ослабевшим от голода, но там у меня не было выбора. Я был частью массы, обреченной на голод. Здесь… Здесь у меня есть выбор. У меня есть еда. У меня есть крыша над головой. Я могу попытаться сделать это тело сильным. Ведь от этого зависит мое выживание. Подцепит ослабленный организм инфекцию, и добро пожаловать на кладбище.