— Ладно, катитесь.

Если проверок по дороге много, мы с Мигелем скоро станем крупными специалистами по упаковке бюста. Мы снова накрыли его мешками и зафиксировали. Я быстро запрыгнул в кабину, завел двигатель, и грузовик, тарахтя, тронулся с места, оставляя блокпост позади. Я выехал на Национальное шоссе, чувствуя, как облегчение волной прокатывается по телу. Мы проскочили.

— Откуда этот бюст и документы? — спросил я, когда мы уже ехали по шоссе, оставляя за спиной последние огни Гаваны. Я не мог сдержать любопытства.

— Помогли знакомые товарищи, — небрежно ответил Педро. — Сделали всё быстро, дёшево и надёжно.

Я кивнул. Понятно, что у революционеров связи на заводах. Это не кучка заговорщиков, а реальная сила. Раз правительство празднует договоренности с ними, значит, с ними считаются.

— А теперь о маршруте, — произнес Педро, доставая из кармана карту, — слушай внимательно. Ехать будем всю ночь, будем меняться, чтобы отдохнуть. Отсюда, из Гаваны, наш путь лежит на восток. Первая крупная остановка — Санта-Клара. Там мы не задерживаемся, только заправимся и проверим машину. Затем едем в Камагуэй, там сделаем более продолжительную остановку, возможно, на ночлег.

Он ткнул пальцем в карту, проводя линию.

— Оттуда двинемся дальше, через Баямо. Это уже почти наши места, там дорога будет сложнее. И финальный этап — Гиса.

Педро сложил карту и убрал её обратно в карман.

— На месте нас будет ждать связной, он уже знает, что делать с грузом и куда его доставить. Наша задача — доехать туда целыми и невредимыми.

Дорога до Гисы оказалась долгой и изматывающей. Солнце, немилосердное и жаркое, палило нам в спину. Оно словно преследовало нас, неотступно, день за днем. Мы ехали на стареньком «Форде», и его скрип и дребезжание на разбитой дороге стали постоянным фоном, проникающим до самых костей. Кузов грузовика раскачивался, бросая нас из стороны в сторону, каждый километр превращаясь в проверку на прочность. Я крепко держался за руль, стараясь на кочках не удариться головой о потолок.

Вдоль дороги, насколько хватало глаз, тянулись поля сахарного тростника. Они уходили за горизонт, сливаясь с маревом, и были такими одинаковыми, такими бесконечно монотонными, что взгляд отказывался цепляться за что-либо. Редкие одинокие пальмы, стоящие посреди этих зеленых просторов, казались нелепыми. Это был пейзаж, который выжигал из глаз всякую надежду на разнообразие. Даже небо казалось не таким синим, как в Гаване, а скорее блёклым, выцветшим.

На полях работали мужчины. Из машины они казались похожи на муравьев. И только когда мы остановились возле группы рабочих, то я удивился, до чего они похожи друг на друга: сгорбленные спины, лица покрыты слоем красной пыли, смешанной с потом. Вокруг них вились целые рои всякой мошкары, привлеченной сладким соком тростника. Они отмахивались от них безразлично, привычно, будто это было таким же неизбежным элементом их работы, как и сама жара. У многих работников были повязки на руках, некоторые прятали под тряпками глубокие шрамы, оставленные мачете. У иных не хватало пальцев, обрубленных по неосторожности или усталости.