Другая женщина, древняя, как земля под этим домом, всхлипнула, схватившись за нагрудный медальон. Её платок, завязанный под подбородком, напоминал обрывок простыни, а морщины на лице сплетались в карту былой жизни.

— Судьба милостива… Барин вернулся! Левушка ты наш! — выдохнула она, и в ее голосе что-то надломилось. Она попыталась обнять меня, но я увернулся и погрозил ей пальцем:

— Держите себя в руках, бабуля.

Слуги продолжали таращиться на меня, переминаясь с ноги на ногу, а я продолжал анализировать ситуацию.

Итак. Я «попал». В тело нищего наследника, чьё родовое гнездо пахло плесенью, крысиным дерьмом и поражением. Стены, когда-то обитые шёлком, теперь лохматились, как шкура больного пса. Люстры, некогда сиявшие хрусталём, висели, словно скелеты павлинов.

— Отлично, — я хлопнул в ладоши так, что эхо прокатилось по залу. — Григорий — дворецкий. Вы — учитель болтовни. Ты — моя нянька, а ты — горничная…

— Марфа, — прошептала мышка, и её голосок задрожал, как желе на ветру.

— Марфа… Ты — горничная. А вы — нянька. Запомнил. А кто на кухню удрал?

— Настасья. Кухарка. — почесав затылок, буркнул дворецкий.

— Хорошо! Теперь — еда. И если в ближайшие пять минут на столе не будет жареной свинины с хреном, я превращу этот дом в угольную яму. А вас — в удобрение для роз, которые тут явно не растут.

Они засуетились, как марионетки, у которых внезапно дёрнули все нитки сразу. Марфа побежала, подбирая полы фартука, будто спасаясь от пожара. Матвей Семёныч засеменил за ней, бормоча что-то о «недопустимом тоне». Григорий споткнулся о собственную тень и чуть не уронил поднос с потёртым серебром.

Даже нянька, скрипя суставами, заковыляла к кухне, бормоча молитвы и проклятия в адрес «нечисти, что барина мутила».

Я наблюдал, как пыль, поднятая их беготнёй, танцует в луче света, пробившегося через дыру в шторах. Плюм, превратившийся на этот раз в ворона, клюнул меня в ухо, словно напоминая:

«И на кой они нам? Давай лучше прогуляемся».

— Не торопись, морда. — усмехнулся я. — Сначала свинина. Потом — мир.

Добравшись до кухни, я уселся за стол и принялся ждать. Спустя пять минут все было готово. Завтрак оказался достойным великого магистра Эйнара. Свиные отбивные, зажаренные до хрустящей корочки, таяли на языке, как грехи на исповеди. Хрен — острый, ядовито-зелёный — выедал мозги через ноздри, оставляя после себя очищающий огонь. Идеально! Я чувствовал, как калории превращаются в свинец в крови, готовый выстрелить в первого, кто посмеет прервать эту трапезу.

Настасья, застывшая у буфета, напоминала перегретый самовар. Лицо её пылало, будто её только что вынули из бани, а глаза метались между мной и половником в её руках.