— Иван Владимирович, — обратилась ко мне Инна Витальевна, когда мы оказались достаточно близко, чтобы можно было говорить.
Музыка звучала не слишком громко, хотя от низкого баса, казалось, тело пронзала такая вибрация, что на месте не оставалось ни единой клетки организма. Но это будоражило и совершенно не несло опасности.
Просто качественно настроенная аппаратура.
— Да, Инна Витальевна? — уточнил я, не прекращая танца.
— Я переживаю об отце, — произнесла Никитина. — Я не знаю, что творится, и мне становится тревожно. Я давно не видела его таким мрачным. Вы можете мне сказать, что происходит?
Я ответил не сразу. Дождался, когда инструментальная партия сменится, чтобы нам не приходилось кричать друг другу в лицо. Мелькающее освещение то и дело сбивало ощущение реальности, как будто мы не на первом этаже находились, а в каком-то космическом корабле, где внезапно отрубили нормальные лампы, оставив только индикаторы состояния и тревожные вспышки.
— Я не могу обсуждать чужие отношения, Инна Витальевна, — ответил я. — Это неприлично. И я не хочу лгать, выдавая свои предположения за истину. Я не знаю. Но думаю, что взрослые люди могут поговорить, чтобы решить между собой все вопросы.
Она кивнула, демонстрируя, что получила ответ. Ей было достаточно признания, что я не знаю.
Музыка отгремела, и Инну Витальевну тут же подхватил Смирнов. Андрей Васильевич с улыбкой увёл графиню в сторону, где они танцевали уже иначе, чем со мной, но с горячей энергичностью. Инна Витальевна переключилась моментально — со мной она занималась делом, а со Смирновым приступила к отдыху.
Я проводил их взглядом и отошёл к барной стойке.
Рядом тут же возник Калашников. Он передал заказ бармену, пользуясь одними только жестами. Работник «Парадиза» кивнул и с ловкостью профессионального мошенника поставил перед нами два бокала, в оба плеснул, поджёг, потушил.
Настоящее представление, где одно действие переходит в другое. Красивое, ведь гости должны понимать, за что отдают вдесятеро больше, чем стоит вся бутылка, хотя получают всего один бокал.
— Поднимемся? — кивнул наверх Александр Николаевич, и я согласился.
Мы вернулись в предоставленную нам комнату, и Калашников тут же расположился в мягком кресле — одном из десятка, которые были расставлены вдоль одной из стен. Я опустился рядом, в ушах ещё шумело, а перед глазами расплывались круги от стробоскопов.
Иногда не быть целителем и сдерживать свой дар, чтобы отдаться простым человеческим удовольствиям, сложнее, чем отрастить чужую руку. А если бы я так не делал, никакие вибрации и лампочки не оказали бы своего воздействия.