На сторожевых вышках суетились воины, сообразившие, что происходит нечто скверное. Установленные на верхних площадках арбалеты-переростки пришли в движение, выцеливая эгиды.
Проверять на что способно это оружие пустотники не захотели: достигнув края плато они сложили крылья и камнями рухнули вниз, уходя с линии обстрела.
На полпути к земле они вновь расправили крылья и взяли курс на разбитый лагерь в лесу, держась вне досягаемости стрелков в сторожевых башнях. У них было совсем немного времени чтобы забрать припасы и убраться как можно дальше от Поднебесного.
Следующие несколько минут Лёха провёл как в тумане. Всё видел, всё слышал, делал что-то, но находился при этом в странном, изменённом состоянии сознания.
Вместе с Мией приземлился у скрытого в корнях убежища и попытался пошевелить сожжённой рукой. Не получилось. Особых эмоций это не вызвало.
Лёха слышал голос напарницы, смутно понимал, что она что-то спрашивает, но смысла понять не мог. Его словно заключили в кокон, отделив от мира и от собственного тела. Приятное, спокойное состояние.
Или покойное?
Чувство неправильности происходящего билось где-то на самом краю сознания. Как мысль, которая крутится где-то рядом, но не даёт себя ухватить.
Кажется, он что-то ответил и Миа, успокоившись, вытащила из убежища немногочисленные припасы. Достав кандалы из хладного железа, она сковала пленницу, а затем осторожно закапала той в глаза жидкость из крошечного фиала.
А сам Лёха здоровой рукой сунул в рюкзак-кокон один из «птицеловов», после чего забросил за спину, пристраивая между крыльев. Справившись, он занялся креплениями гондолы к броне, готовясь к перелёту.
Наблюдать за этим со стороны было странно. Все действия были правильными и своевременными, ничто не вызывало отторжения или сопротивлениями, но чувство неправильности происходящего не отпускало. Как во сне, когда никак не можешь совершить привычное действие, сказать что-то или дойти до конца коридора, но не понимаешь в чём же дело.
Попытка сосредоточиться вызвала мигрень.
Стрижа это не остановило. Он поднёс руку к лицу и упрямо, преодолевая вспышки боли, начал загибать и разгибать пальцы. Давалось это простое действие с трудом, но сдаваться пустотник не собирался.
Миа что-то сказала и Лёха наморщил лоб, пытаясь осознать что. В мозг словно втыкали спицы, но он упрямо пытался сосредоточиться.
Наконец незримый барьер лопнул, впуская в сознание жизнь во всей её полноте. И жизнь была тем ещё дерьмом: адская боль в правой руке заставила ноги подкоситься. Стриж рухнул на колени и заорал, не в силах сдержаться.