Ужас-то какой…

Третий шаг. Четвертый. На пятом что-то щелкнуло. Не в теле, в голове. Тело вдруг само поняло, зачем ему этот веер за спиной. Хвосты распустились, поймали равновесие и заработали, как шест канатоходца. Софья прошла по кромке бордюра, узкой, как больничный подоконник, и не покачнулась ни разу.

— Ой, — сказала она с уважением.

Пункт второй повестки обнаружился следом. Ей не было холодно. Совсем. Ливень стоял стеной, рубашка облепила тело, а внутри гудело тепло. Нет, даже так: внутри нее гудела печь. Ровный, мощный, горячий поток разливался от солнечного сплетения к кончикам пальцев, и дождь, долетая до кожи, словно извинялся и стекал побыстрее.

Софья подняла руку и посмотрела на пальцы. Что-то в этом потоке просилось наружу. Просилось вежливо, но настойчиво, как кот в пять утра.

— Ну допустим, — прошептала она и разрешила.

На кончиках пальцев вспыхнуло фиолетовое пламя. Пять аккуратных язычков затанцевали под дождем, и капли, падая в них, испарялись с тихим шипением.

Огонь не жегся. Он грел ладонь изнутри и снаружи. И явно гордился собой.

Софья издала странный звук, который сама назвала бы как «восторженное кудахтанье», и торопливо сжала кулак. Пламя послушно погасло.

— Так. Так-так-так. У меня из рук идет огонь. У меня из рук идет огонь, а я не сплю. — Она поймала себя на том, что улыбается во все клыки, и испугалась собственной улыбки. — Соня, прекрати. Приличные люди не радуются, когда мутируют.

Из дома, приглушенно, сквозь стены, доносился разброд разноголосицы. Грохнуло что-то тяжелое, проскрипели колеса, хриплый голос деда Корнея требовал доложить диспозицию, а другой голос, ледяной и вежливый, отвечал, что диспозиция спала стоя, чего с ней не случалось триста лет, и это заслуживает отдельного разбора.

Обитатели Логова выкарабкивались из морока медленно, вязко, как из наркоза. У Софьи оставались минуты.

Она попятилась от крыльца в тень оранжереи. И уперлась спиной во что-то большое и живое.

Софья обернулась и задохнулась.

Багровая ветка толщиной с ее запястье висела в воздухе в сантиметрах от лица. Игорёк. Тот самый баобаб, который проглотил ее сегодня, который жрал дронов и ловил ворон. Ветка тянулась к ней из темноты медленно, преувеличенно медленно, как тянут руку к незнакомой собаке.

— Не надо, — пискнула Софья. — Я невкусная, и вообще на диете. Во мне сплошной гранатовый сок…

Ветка дотянулась. И бережно, самым кончиком, утерла дождевые капли с ее левого лисьего уха.

Ухо дернулось. Ветка замерла виновато. Потом утерла правое.

Софья стояла, не дыша, а гигантское дерево промакивало ей уши, как бабушка внучке после купания. И тогда, сама не понимая зачем, она подняла руку и прижала ладонь к шершавой багровой коре.