– Я не псих!
Ох ты ж…
– Герман! Я тебя к психиатру пока ещё и не направляю! Что за дремучесть? Давно ли к психотерапевтам ходят психи? Гера, ты меня убиваешь! Дядя Влад тебе плохого не подгонит! И если он говорит, что нужно, значит, нужно! – я упёрла палец в грудь Германа и тыкала им, подтверждая своё каждое слово, – блин, Гера! Сходи хотя бы посоветоваться, как тебе наладить отношения с сыном! Что за пещерный человек? Обещай!
– Обещаю! – криво и вымученно улыбнулся бывший муж и, склонившись, поцеловал мой палец. Бережно держа его в своей ладони.
Я выдернула руку и потопала дальше.
Сердце билось в горле пойманной птичкой.
Говорят, что Римские легионеры шагали в ритме сердца. Шестьдесят шагов в минуту. Или девяносто, если торопились.
Зашагала в ритм своего сердца, постепенно замедляясь.
Раз–два, раз–два…
Так и дошагали до моих ворот.
– Желаю тебе стать счастливым и завести семью. В которой ты будешь тем, кем хочешь. Построй свои отношения сам. Вдвоём с избранницей. Открой сердце любви. Прошу. Не зацикливаться на неудаче, – проговорила я, повернувшись к Герману лицом, и добавила. – И звони, пожалуйста. Не пропадай! У нас общие дети, Герман!
Занырнула во двор и практически бегом влетела в подъезд, гулко захлопывая тяжёлую дверь за своей спиной.
Всё! Мои силы не бесконечны.
– Маша? – услышала я из темноты подъезда.
Герман Маша скрылась за тяжёлой дверью подъезда. А я всё стоял и стоял у ворот. Куда мне теперь идти? И зачем? Вчера вечером после визита жены в больницу я мечтал, что несмотря на формальный развод, смогу вновь завоевать свою женщину. Ведь я знаю её лучше всех. Знаю, какая она просыпается, как нежится несколько минут в постели, мягкая и податливая. Знаю, как она злится и как смеётся. Я знаю, как я её обидел и чем именно. Я только не знаю, как это можно исправить. А увидев в зале суда, чудом сдержался. Так хотелось остановить, заткнуть, украсть из казённых стен мою маленькую стальную женщину. Укутать её в нежность. Отвезти домой и закрыть там от всех на свете. Спрятать. Пусть бы возмущалась и ругалась, только не бросала меня. Была бы со мной. Моей. Смотрел на неё и не понимал, как я мог забыть, какая Маша красавица. Как я мог быть восхищён другой? У меня будто глаза открылись. Смыло морок и наваждение. И всё стало предельно ясно и прозрачно. Маша права. Карина лишь вытащила наружу из меня мои собственные мысли. Обиды. Мои, только гипертрофированные искусно и подло. Словно она поместила их под увеличительное стекло. Как фокусница. А я купился на дешёвое лицедейство, принимая фантики и мишуру за настоящее сокровище, и променял, получается, своё сокровище на пшик. Брёл обратно к зданию суда к парковке и никак не мог поверить в реальность произошедшего. Это какой-то жуткий и дурной сон. Не могла моя Маша меня бросить! Не могла она развестись со мной! Шёл по улице в одиночестве, будто все люди, вся жизнь осталась там, с Марией, а я теперь словно изгой. Один во всём мире. Сегодня, вернувшись из больницы домой, я бродил по пустым пыльным комнатам и никак не мог собрать в своей голове этот пазл, понять, как же так всё случилось? Так быстро и так фатально? Добил меня Янкин плюшевый заяц, уныло брошенный в нашей спальне. Горло перехватило от отчаянного ужаса. Я лихорадочно оделся и сбежал поскорее из склепа, в который превратилась наша семейная квартира. Был рад тому, что нужно разыскивать свою машину. Что есть, чем занять себя с утра. Автомобиль так и стоял там, где я его оставил. Эвакуатор до него не добрался, и мой зверь, немного покапризничав, всё-таки завёлся в конце концов. Воспоминания о том, какого чёрта я припёрся в этот двор, невольно нахлынули в этом месте, и с поднявшим голову чувством вины я добрался до здания суда. А там моя чужая Машенька. Незнакомая в этом строгом образе. Утром звонила мама, но я не стал разговаривать. А сейчас, на пустынной холодной