Хотя Москва огромна. Я ненадолго. Помогу и уйду.
Хоть перекинусь парой слов с понимающим и живым человеком!
– Зачем ты ходишь по квартире полуголая? Тебе жарко? Температура? – спросил Карину, когда она открыла мне дверь в чём-то, совершенно непохожим по виду на домашнюю одежду.
– В твоём возрасте и с твоими формами лучше так не оголяться. – продолжил я высказывать недовольство.
– Мои прекрасные формы естественны. Они требуют демонстрации! – колокольчиком засмеялась Карина и весело закружилась на месте, взвивая юбкой за гранью приличия.
– В чём тебе помочь, показывай? – спросил, разуваясь и проходя вглубь квартиры. – У тебя случилось горе? Отчего ты такой смурной? Поделись, и станет хоть чуточку легче, – прикоснулась к моей ладони Карин и, быстро отдёргивая руку, побледнела, хлопнув ресницами, запричитала, – Герочка! У тебя кровь! Давай, помогу обработать рану! Откуда это?
– У моей жены есть давний близкий друг. Это так больно! – сознался я, падая на кресло. – Давай выпьем по капле коньяка! Для обезболивания и обеззараживания и ты мне всё расскажешь! А я пока обработаю твои раны, – предложила Карина, доставая пузатую бутылку и бокалы.
Она разлила напиток по бокалам, поболтала немного, давая коньяку согреться и раскрыть свой аромат. Сделала тягучий маленький глоток.
Затем села передо мной на колени и взяла осторожно в руки мою ладонь, нежно проводя бинтом в хлоргексидине по царапинам. Проведёт и подует, склоняясь.
Вид сверху открывался совершенно неприличный.
Голова кружилась. Сознание путалось.
Было что-то завораживающее в том, как ритмично двигались при каждом движении ее груди. Как обжигал горло коньяк, и женщина нежно дула мне на ладонь, задевая распущенными волосами.
«Зачем же я так напился?» – было последней моей связной мыслью, и я провалился в спасительное небытие.
Такая тоска на меня навалилась вечером, хоть вой. Всё давно уснули, и только я вертелась в кровати. Даже Филичка, пришедший меня утешить, не справился. Сердце заволокло болотом безысходности. Муторно и одиноко. И как бы я ни убеждала себя, что это только ночь, что объективных причин впадать в уныние прямо сейчас у меня нет… Что ничего нового прямо сейчас не случилось… у меня не получалось. Не выходило отвлечься. Тоска и уныние наползали на меня неумолимо. Я встала и, включив ноутбук, на три часа нырнула в работу с головой. Всё равно не усну. А так хоть с пользой для дела, чтобы не думать, где и с кем мой муж. Не читать его признания в телеграмм. Оказывается, он ехал ко мне, чтобы сказать, как любит и скучает. Что он помнит о нашей любви. Как истосковался по детям, семье и нам с ним. Но это желание так и осталось лишь намерением, переродившись в дурацкую ревность и безосновательные упрёки. Я не узнаю Германа. Такое чувство, что он постоянно взвинчен и перестал владеть собой. В стрессе. Словно загнанный. Будто всё время под адреналином. Хорошо, что я съехала. Герман всё равно не слышал в последнее время меня и моих доводов. Я и дети только раздражали. Так бы и выясняли до сих пор пределы и начало измен и предательств. Нырнув под одеяло глубоко за полночь, уже на границе сна и яви, я услышала будто рядом германовское «Манюнечка моя» и, вздрогнув, перевернула подушку защитным жестом от неприятных снов. Всё в прошлом. Нет пути назад. А утром мне так отчаянно и остро захотелось к маме, так невыносимо нужно было почувствовать её любовь и её объятия, что сразу после завтрака, покормив детей, мы загрузились в Кретту-Гретту и рванули на север. Успели проскочить Дмитровское шоссе и вылететь на простор до образования вечных пробок. Два часа, и я могу обнять маму. Прижаться к отцу. Услышать его родное бухтение и сложный запах. Немного потерпеть, и я буду в кругу любящих меня людей. Филька обиженно отвернулся ото всех в своей переноске, не желая общаться со странными людьми, которые только и шоркаются по непонятным местам. Нет бы дома сидеть. А дети с удовольствием приняли эту поездку. Кир после вчерашнего вечера с Юркой немного отошёл от своей угрюмости, повеселел. Они договорились по интернету играть друг с другом на интерес в эти несчастные шахматы. Кто проигрывает, тот отжимается или подтягивается на турнике столько раз, сколько фигур позволил съесть. Причём долго торговались о коэффициенте, на который это дело умножается. Развлекались. И славно. Мы выехали на трассу