Я нахмурился, слушая этот рассказ. Естественно, на голод никто бы семью этой самой Маши не обрёк. Выдали новый комплект карточек, ну пожурили бы для порядка, чтоб следили лучше. Но почему этот случай так заинтересовал Анфису? Профдеформация? Неспособность пройти мимо чужого горя? Или не только это?
— Прохор Игнатьевич, я почувствовала её переживания, они были очень острые, детские. Подошла, расспросила. И знаете… — она понизила голос, нервно сжав руки. — У девочки словно часть памяти стёрта. Она помнит, как шла с карточкой, помнит очередь, но не помнит момент, когда карточка исчезла. Как будто её… заморочили.
Девушка слегка побледнела, произнося последние слова, а в голосе прозвучала тревога смешанная с неуверенностью — всё-таки новоявленный Менталист ещё сомневался в собственных выводах.
Я отложил ложку, внимательно посмотрел на девочку.
— Как тебя зовут? — спросил я мягко.
— Маша…
Я встал из-за стола, присел на корточки перед девочкой, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Маша, посмотри на меня. Ты в безопасности, никто не будет ругать. Просто постарайся вспомнить — что было после того, как ты встала в очередь?
Девочка нахмурилась, пытаясь сосредоточиться.
— Я стояла… Впереди была тётя Глаша… Потом…
Она замолкла, растерянно моргая.
— Не помню…
— Попробуй ещё раз, малышка. Не торопись.
Я очень осторожно коснулся её сознания Императорской волей , не приказывая, не давя, а просто подталкивая. Давая опомниться и успокоиться.
Глаза девочки расширились. Она что-то вспомнила.
— Был дядя! — выпалила она. — Худой такой, молодой! Глаза странные будто прозрачные. Подошёл, попросил подержать карточку… Сказал, что хочет посмотреть… Я дала, а он… он…
Маша нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.
— Он что-то сказал… одно слово… Забудь! Во! И я всё забыла!
— Я не ошиблась? — уточнила Анфиса. — Не зря же вас отвлекла?
— Ты молодец, — похвалил я девушку. — Ты мне очень помогла.
Похоже, в Угрюме появилась крыса, И похоже, эта крыса ещё и маг.
Он никогда не любил своё имя. Иуда. Какая мать назовёт так ребёнка? Его мать назвала. Словно проклятие наложила с первого дня жизни, обрекла на предательство и ненависть окружающих. Представлялся он всегда Ульяном — это звучало обычно, не вызывало брезгливого оскала на лицах собеседников.
Мать никогда не скрывала, что он был ошибкой. Плод случайной связи с человеком, которого она презирала. Каждый взгляд, каждое слово источали яд. «Иуда, принеси воды», «Иуда, убери за собой», «Иуда, исчезни с глаз моих» — эти фразы врезались в его память острее любых побоев. А побои были. За разбитую чашку, за громкий смех, за само его существование.