Дмитрий улыбнулся.
Конечно, погибнут и аристократы. Та же московская княжна, например. Но это была приемлемая цена. Предатели своего сословия заслуживали смерти не меньше, чем простолюдины, осмелившиеся посягнуть на привилегии знати.
Так говорилось в манифесте. И Ларин был согласен с каждым словом.
Он аккуратно убрал цилиндр в ящик стола, накрыв его стопкой учебников. Брошюру спрятал под матрас. Завтра — обычный день, обычные занятия. Послезавтра — общая лекция по теории магических потоков.
Однако вскоре всё изменится.
Дмитрий встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе общежития, группа студентов играла в мяч, не обращая внимания на сгущающуюся темноту. Аристократы и простолюдины вперемешку — невозможно было отличить одних от других по одежде или манерам.
Балаган. Цирк. Оскорбление всего, что было свято для его предков.
Ларин отвернулся от окна и лёг на кровать, закинув руки за голову. В груди разливалось странное спокойствие — то чувство, которое приходит, когда решение уже принято и отступать некуда.
Он не был жертвой обстоятельств. Он сам сделал свой выбор.
Озлобленность и зависть, копившиеся месяцами, наконец нашли выход. Превратились в холодную решимость. В готовность действовать.
Кто-то должен был сделать это давным-давно.
Рассветный туман ещё стелился над тренировочным полигоном, когда тридцать студентов выстроились в неровную шеренгу. Прохладный утренний воздух пробирал до костей, заставляя ёжиться тех, кто был одет в добротную спортивную униформу.
Половина группы — боярские дети. Их выдавала осанка, внешний лоск, уверенный взгляд людей, привыкших, что мир крутится вокруг них. Вторая половина — простолюдины, уже потрёпанные жизнью: худые, жилистые, с обветренными лицами и въевшейся в руки грязью, которую не отмоешь за месяц. Они стояли чуть сгорбившись, словно привыкли делать себя меньше.
Перед строем замер коренастый мужик лет пятидесяти с угрюмым выветренным лицом, покрытым глубокими оспинами. Ветеран двух Гонов, о чём свидетельствовали шрамы на шее и руках. Рядом с ним застыли два помощника-инструктора, такие же молчаливые и каменнолицые.
— Я — старшина Дубинин! — рявкнул он так, что несколько студентов вздрогнули. — Ближайший месяц я — ваш кошмар, ваш бог и ваша совесть! Мне плевать, чья кровь у вас в жилах — голубая, красная или зелёная в крапинку! Здесь вы все — ЧЕРВИ!
Павел Одинцов, высокий блондин с резко очерченными скулами и надменным лицом, едва заметно скривил капризно изогнутые губы. Младший сын костромского боярина явно не привык, чтобы с ним разговаривали подобным тоном.