Но дикарь не успел добить моего наставника. Ведь на него налетел я. Ублюдок был очень быстр, даже под своим ускорением я кое-как успевал парировать его удары. А потом Беззубый попытался ударить мне ногой в грудь, так же, как и Гарту. Зря.
Я слегка развернул корпус в бок, и касательный удар пролетел вперёд. А навстречу выстрелило моё колено, покрытое железом. Быстрый удар прилетел прямо по бубенцам дикого вождя, раздался влажный шлепок удара плоти о металл, а потом глухой сип.
Топоры из рук дикаря тут же вывалились на землю, а сам он рухнул на колени, его лицо приобрело бардовый оттенок, а глаза смотрели в пустоту. Всё, что он мог делать в этот момент, — лишь жалобно выть.
Навершие моего меча впечаталось в его лоб. После этого бессознательное тело завалилось лицом вперёд. Я подошёл к Гарту и протянул ему руку, которую тот принял. После этого мы слаженной двойкой бросились резать одичалых, практически каждый наш удар обрывал чью-то жизнь.
Мои пехотинцы тоже разделились на мелкие группы, грамотно прикрывая друг друга со всех сторон. Очень быстро толпа побеждала, но их быстро настигали всё ещё сидящие в сёдлах всадники, разя бегущих размашистыми ударами. Другие дикари бросали оружие и вставали на колени, поднимая вверх руки.
Одичалые не преклоняют колен, но лишь до того момента, как стоящих не начинали резать на месте. После этого они охотно начинали падать на колени. Битва была окончена. Пришло время разбирать трофеи и допрашивать пленников. Интересно, сможет ли говорить их вождь с разбитыми яйцами?
Войну часто романтизируют, воспевая в песнях, говорят о подвигах и вечной славе, которая ждёт не дождётся своих героев, но по факту это та ещё грязь, которая намертво въедается в твою душу, заставляя ту черстветь и становиться всё злее.
Милосердие — это удел рыцарей, но не тогда, когда речь идёт о диком племени варваров-людоедов, которые, если и не съедят свою жертву, то продадут её работорговцам из Эссоса в обмен на сталь. Поэтому ни у кого не было ни одного вопроса, когда я приказал казнить всех пленных.
Отпускать подобных зверей было чревато тем, что они со временем создадут новое племя с теми же порядками и традициями. Конечно, мне было плевать на земли за стеной и то, что на них будет, но каннибализм я считал самым страшным преступлением. Я понимал мотивы обречённых солдат, когда в осаждённой крепости они начинали есть своих павших товарищей, когда альтернатива — это голодная смерть. Но мотива этого племени я понять не мог.
За стеной существуют племена, что так же презирают каннибализм и живут здесь, не опускаясь до подобного. Но те, кто предпочитает мясу дичи мясо себе подобных, для меня перестают считаться людьми. Это бешеные животные, а зверя, заболевшего бешенством, лучше усыпить, чтобы он не передал заразу другим.