«Этого двуногого убили, а схватив девушку, не стали идти дальше в селение», — решил для себя Мушкила.

«Волки, как есть волки! Хищники! Ненавижу!»

Рассвет застал Мушкилу в лагере посреди трупов, на которые претендовали тявкающие из кустов лисицы. Мучимый дурными предчувствиями, Мушкила с маниакальной дотошностью обшарил все ближайшие кусты и укромные уголки. Разворошил горку камней, под которой обнаружил тело двуногого. Это оказалось старая могила, ссохшийся труп почти не пах. Осознав ошибку, Мушкила бросил могилу как есть.

Ничего не найдя, Мушкила пошёл обратным путём в сторону убежища, попутно обшаривая все кусты. Кобыла всё же увязалась за ним. Другого видного мужчины на горизонте не наблюдалась. Так чего разбрасываться?

Мушкила вернулся к исходной точке — к входу в убежище. Ощущение досады потихоньку заменило отчаяние. К чувству потери примешивалось ещё что-то. Словно гиены разорвали жеребёнка твоего табуна, а ты стоял и ничего не делал.

ЩЁЛК! В глазах Мушкилы потемнело от внезапной сильной головной боли. Так же резко, как потерял зрение, он вдруг прозрел. Это было видение, словно сон наяву.

Он был в саду. Именно сад, ровные, одинаковые цветущие кусты не встречаются в дикой природе. Как и ухоженные дорожки. Перед ним мелькнули дети двуногих. Девочки, ещё совсем жеребята, разного возраста. Одна на голову ниже другой. Девочки были одеты в туники из лёгкой светлой ткани цвета ближе к белому, чем к серому. Дети со смехом разбежались в разные стороны, скрывшись в кустах, из которых стали звать его:

— Тата, найди меня!

— Я спряталась! Найди меня, тата!

Чувство безмятежности и счастья переполняла Мушкилу. Он засмеялся и… Видение пропало. Мушкила стоял ошарашенный. Не видением, а осознанием, что оказался в этом видении двуногим! Он смеялся как двуногий и у него были руки! Причём не слабые тонюсенькие «цеплялки» двуногого, а сильные, крепкие руки, уже слегка изнеженные, но все ещё способные держать копьё. Этот факт смены восприятия верхних конечностей двуногого отрезвил Мушкилу. Жеребец понял, что то был «сон камней», скорее всего, кусочек памяти. А ещё чуждым элементом оказался язык, на котором говорили дети. Мушкила в видении понимал его, но он также был уверен, что это незнакомый ему язык. В этом «сне» дети были младше Санчи, но вызывали похожее чувство.

Мушкила тихонько протяжно заржал, жалуясь. Неужели для прохождения испытания недостаточно силы и храбрости? Что ещё нужно? Удача? Ум? Что? Ему не удалось разгадать врага. Мушкила вслух жаловался на несправедливость. Шансы спасти Санчу из рук врагов утекали с каждым часом. Возможно, их уже не осталось вовсе.