— Надеюсь, вам всё это тоже отрыгнётся, мстить ребёнку, портить ему всю жизнь из вредности и подлости Гончарова, это так подло, что даже слов нет. Проваливайте из моего города, я свои письма отзывать не буду, и проверка к вам всё же приедет, ждите, если уже не приехала. Думаю, что и без Алёши у вас есть несчастные дети, чья судьба заслуживает лучшей школы.

Выкрикнула, пока Боков взбирался в коляску, но, видимо, мы для него с этой минуты перестали существовать.

— Трогай, надеюсь, ещё до поезда успеем в трактире как следует отужинать. В этой дыре нет даже приличного места, где голод утолить. Тьфу, нищебродство поганое, всё разворовали, а на нас ещё пальцем показывают. Позор! Надо бы тоже на это захолустье натравить ревизоров…

Сказал ямщику, а по факту нам и умчался на станцию.

Пока мы провожали коляску взглядом, Гончаров заметил нас в окно и…

И выбежал запереть хлипкие ворота.

— Александра, ты знаешь условие, вернёшься домой, я прощу твои шашни, сама знаешь с кем, и позволю жить, как приличной женщине, не строить из себя Анну Каренину, ты также плохо кончишь! Помяни мои слова, грех до добра никого не доводил!

Мне надо было бы ответить что-то по делу, но я начинаю сначала нервно хихикать, а потом смеяться до слёз. Ни единого слова не могу сказать этому придурку за забором. Анна Каренина! Толстой, прости господи, в гробу перевернулся бы, узнав, какой мелочный «прототип» объявился у Алексея Александровича Каренина.

Чтобы хоть немного остыть начинаю обмахивать себя рукой и платочком вытирать мокрые от слёз глаза. Его тупость поразительная, для этого человека в Кунсткамере надо бы создать отдельный зал.

— Гончаров, хватит паясничать. Мы видели ваш богатый дом, ревизор сейчас у Угрюмова, ваши делишки настолько очевидны, что нам и дня не потребуется, чтобы сделать из вас ответчика за все те грехи, какие привели наш город к обнищанию. Документы и вольную Александре Андреевне, в обмен на вашу волю, уезжайте к матери и не показывайтесь более в городе. Иначе суд и, скорее всего, тюрьма за казнокрадство, плюс изъятие дома. Думайте, иначе завтра рано утром Сигизмунд Карлович вернётся за финальной проверкой и тогда…

Спокойным, уставшим голосом Макаров призвал Гончарова пусть не к совести, но к самосохранению.

— А где гарантии? М? Нет, так дело не пойдёт. Я уже отправил требовательное письмо к Марфе Степановне и своему поверенному в столицу, она приедет и пусть разбирается с судьбой её подопечного. А я уезжаю к матери. Развода не дам, даже не смей просить и требовать, мне другая баба не надобна, но и тебе счастья не будет. А ревизора я не боюсь! У меня всё чинно и домик построен на наследие батюшки. Мы земельку продали, а домик-то и возвели. Всё, я чист, а ваша, сударыня, совесть и похоть пусть учатся смирению…