Он дёрнул меня на себя. Руки у меня скованы за спиной наручниками.
Рука с кастетом бьёт в живот.
— А-а-а, ты глянь — согнулся!
— Дай я ему битой врежу.
— Давай. И кончаем урода.
Я слышу гудок приближающегося поезда. Удар по голове. Я отчётливо ощущаю, как трескается череп. Не понимаю лишь одного: какого чёрта я ещё жив, почему в сознании⁈
— Ладно, мусор. Отдыхай!
Меня толкают назад, я переваливаюсь через перила. Выстрел, и страшная сила, ударившая в грудь, придаёт мне ускорения.
Я падаю, бесконечно долго падаю, грудь охватывает нестерпимым жаром. Это — жёлтый дракон. Он летит со мною рядом, палит меня огнём, терзает своими острыми, как лезвия бритвы, зубами.
Удар. Тьма…
Кто-то плачет во тьме. Слева, совсем рядом, только руку протяни. Но я не могу протянуть руку. Пройдут долгие недели, прежде чем я смогу, вопреки прогнозам врачей, шевелиться.
Всё, что я могу пока сделать — это открыть глаза, поднять эти две надгробные плиты.
Молодая темноволосая женщина плачет, сидя возле моей койки, спрятав лицо в ладонях. На безымянном пальце правой руки — тоненькое золотое колечко, без всяких бриллиантов. Как-то я тогда не подумал, что можно взять кредит на пять лет и надеть на палец любимой женщине кольцо, которым она сможет гордиться…
Имя. Я пытаюсь произнести её имя. Губы с трудом шевелятся…
— Ниу, — прошептал я.
Сон исчез, но рыдания — остались. Ниу опустила руки и уставилась на меня заплаканными глазами.
— Лей! — шёпотом воскликнула она и вдруг, без всякого перехода, засмеялась.
Окончательно придя в себя, я почувствовал облегчение. Болело у меня примерно всё, особенно — правая нога, ниже колена запакованная в гипс. И всё же — это была не та боль, воспоминания о которой просочились в сновидение. Эту — можно было терпеть с улыбкой.
Ниу, то смеясь, то рыдая, кинулась меня обнимать. Я не стал на неё шипеть, что своими восторгами делает мне только больнее. Пускай. Нормальным людям свойственно радоваться.
Мне вот только радоваться было нечему. Для кого-то здесь можно было поставить точку. Героически заступился за девушку, завоевал её сердце окончательно, лежу тут, как победитель, принимая лавры…
Побег — сорвался. Я вышел из строя на чёрт знает сколько времени, бежать с загипсованной ногой поздней осенью — бред. А ещё — нож. Нож, который я прятал под ифу, и которого теперь у меня не было. На мне, собственно, и ифу-то не было, под тонкой простынёй я лежал абсолютно голый.
Значит, нож кто-то нашёл и забрал. Кто? И во что это выльется?
— Сколько я провалялся? — спросил я, когда Ниу немного успокоилась и села на стул возле койки.