Артем стоял, глядя в эти пустые глаза. Он вспомнил, как мать гладила по голове чужого мальчика Колю. Как сварила гречку, когда у самой, наверное, уже ломило кости и мутилось сознание. Она держалась до последнего, чтобы не напугать их. Чтобы он, Артем, не пришлось делать это раньше времени.

— Прости, мам, — прошептал он и, когда она сделала последний шаг, взмахнул монтировкой.

Удар был коротким и точным. Тело рухнуло на пол. Артем стоял над ним, тяжело дыша, сжимая орудие в руках, с которого капало. Катя рыдала в голос. Коля плакал вместе с ней. Илья отвернулся к стене.

Семеныч молча положил руку Артему на плечо.

— Ты сделал правильно, парень. Это самое трудное.

Артем ничего не ответил. Он смотрел на безжизненное тело матери и понимал, что обратного пути нет. Прежний мир умер окончательно. И теперь они идут только вперед, к неизвестности.

Часть пятая. Прорыв

Тело матери завернули в одеяло и оставили в ее комнате, закрыв дверь. Ритуал, прощание — на это не было ни времени, ни сил. Нужно было идти.

Рассвет встретил их серым, свинцовым небом. Дым от горевших машин смешался с утренним туманом, создавая жуткую, сюрреалистичную картину. Зараженные во дворе не ушли. Они по-прежнему бродили по детской площадке, но теперь их стало больше.

— План такой, — Семеныч говорил быстро и четко, чертя пальцем на пыльном полу карту двора. — Мы выходим черным ходом, через подвал. Там есть дверь прямо во двор, за углом дома, почти напротив гаражей. Если повезет, они нас сразу не заметят. Бежим к моему гаражу, он второй с краю. Я открываю, заводим машину и валим. Ворота в гаражном кооперативе металлические, но, может, удастся их вышибить машиной.

— А если нет? — спросил Илья.

— Значит, будем пробиваться пешком. Но «Нива» — наш главный козырь.

Вооружились все, кто чем мог. Артему досталась монтировка, Семенычу — карабин, Илье — тот самый топор, Кате — большой кухонный нож, Алине — молоток, а Коле велели держаться за взрослых и ни в коем случае не отпускать руку. На маленького Колю надели два рюкзака: один с едой, второй с водой.

Спуск в подвал был страшным. Лестница тонула во мраке, и свет фонарика выхватывал из темноты то груду мусора, то сломанную коляску, то засохшие лужи. Запах здесь стоял еще более тяжелый, сырой, гнилостный.

В подвале было тихо. Слишком тихо. Они прошли мимо ржавых труб, мимо запертых ячеек жильцов, мимо угольной кучи, оставшейся еще с тех времен, когда дом отапливали углем.

— Вот она, — прошептал Семеныч, показывая на тяжелую металлическую дверь с засовом. — За ней выход во двор.