Тереза слушала молча. Каждое проклятие в адрес американцев отзывалось в ней не страхом, а тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. Она научилась прятать свой акцент, свою прямую осанку и своё происхождение. Теперь она была немой.

«Я — Никто, — повторяла она про себя. — Просто ещё одна беженка с грязным лицом, спутанными волосами и душой, выжженной дотла».

Путь от Униан-да-Витории, до границы занял четверо суток. Четыре дня настоящего ада, растянувшегося в вечность. Паровоз, старый чугунный монстр, возвращенный из музея, часто ломался. Они стояли часами посреди серых, безжизненных полей, где ветер гонял пыль, и тогда вагон превращался в раскаленную печь.

Воды не давали. Жажда стала сводить людей с ума. Кто-то лизал конденсат со шляпок ржавых болтов, чувствуя вкус железа. Кто-то пытался мочиться в ладони, но мочи не было. Почки отказывали.

На третью ночь старик справа затих. Его бесконечное «небо упало» оборвалось на полуслове, сменившись хриплым, булькающим звуком. Тереза почувствовала, как его тело вздрогнуло в последней судороге и обмякло, навалившись на неё всей своей мертвой тяжестью.

Старческая голова упала ей на плечо. Изо рта, пахнущего гнилью, потекла вязкая слюна, впитываясь в ткань её куртки.

Она не закричала. У неё не хватало сил даже на отвращение. Она не оттолкнула его. Места не было. Если бы она его сдвинула, он упал бы на кого-то другого, началась бы давка.

Поэтому она просто сидела, подпирая плечом мертвеца, чувствуя, как он начинает остывать, становясь твердым, как дерево. Женщина использовала его как подушку. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что завидует ему.

Ему больше не нужно было ехать никуда. Его война закончилась. А её, продолжалась.

Когда поезд наконец дернулся и начал замедляться, издавая пронзительный, скрежещущий визг тормозных колодок, по вагону прошел звук, похожий на шелест сухих листьев. Это был выдох сотни легких.

— Uruguaiana, — прошелестело слово, передаваемое из уст в уста как молитва. — Граница.

Двери вагона с грохотом откатились в стороны. Свет. Даже серый, тусклый, профильтрованный через слой облаков, он резанул по привыкшим к темноте глазам так, что Тереза зажмурилась, и из глаз брызнули слезы. Свежий воздух, пахнущий широкой рекой, дымом костров и дизелем, ворвался внутрь, вызывая мгновенное головокружение и тошноту от переизбытка кислорода.

Люди начали вываливаться наружу. Буквально выпадать, как мешки с зерном. Те, кто мог ходить, ползли по головам, давя слабых. Инстинкт толпы, выбраться, вдохнуть, убежать.

Тереза с трудом разогнула ноги. Колени хрустнули, боль пронзила поясницу. Она уперлась руками в стену и с силой оттолкнула от себя труп старика. Он повалился лицом вниз, в ту самую жижу, в которой они ехали. Его открытый глаз теперь смотрел в грязный пол.