— ООН сдохла, милая, — буркнула Тереза, но в её сердце вспыхнула искра.

Аргентина. Мясо. Вино. И отсутствие PCC.

— Отлично.

Раздался пронзительный гудок паровоза. Толпа качнулась. Поезд дёрнулся, лязгнув сцепками.

— Он отправляется! — закричал кто-то.

Тереза не стала ждать. Она увидела открытую дверь товарного вагона, в котором уже было битком набито людей, но место ещё можно было отвоевать. Она рванулась вперёд, работая локтями.

— Пропустите! Прочь с дороги!

Женщина подбежала к вагону, который уже начинал набирать ход. Чьи-то руки протянулись к ней, но не чтобы помочь, а чтобы оттолкнуть.

— Мест нет! Вали отсюда!

Тереза схватилась за железный поручень. Ноги оторвались от земли. Она повисла, ударившись боком о металл.

— Я сказала, пропустите! — рявкнула она, вскарабкиваясь внутрь и грубо отпихивая какого-то старика.

Она ввалилась в темноту вагона, пахнущую соломой и страхом. Поезд набирал скорость. Колёса стучали: тук-тук, тук-тук. Ритм бегства. В конце концов, с огромным трудом женщина пробралась в угол, после чего села на пол, поджав ноги. Она сжала рукоять «Глока» в кармане куртки.

Тереза Мэй ехала в Аргентину. Она снова выжила. А цена… цена уже не имела значения. В мире пепла совесть стоила дешевле, чем глоток чистой воды.

Поезд не ехал. Он полз, как гигантская, умирающая змея, чьи внутренности были набиты человеческим мясом. Это был старый товарный состав, предназначенный для перевозки сои или скота, но теперь его грузом являлись души. Множество душ, спрессованных в единую, дрожащую массу.

Внутри вагона царила абсолютная, непроглядная тьма, разрываемая лишь тонкими, кинжальными лучами света, пробивающимися сквозь щели в рассохшейся деревянной обшивке. Воздуха не хватало. Вместо него лёгкие наполняла густая, вязкая субстанция, состоящая из испарений сотен немытых тел, аммиачного запаха мочи, кислой рвоты и сладковатого, тошнотворного душка начинающейся гангрены. Каждый вдох давался с боем, словно приходилось втягивать в себя горячий кисель.

Несмотря на то, что снаружи, в мире наступающей «ядерной зимы», температура по ночам падала до пяти градусов, внутри вагона стояла удушающая, влажная жара. Это было тепло гниющих заживо тел. Люди прижимались друг к другу так плотно, что невозможно было поднять руку, чтобы вытереть пот, заливающий глаза. Пот тёк по спинам, смешиваясь с грязью, и капал на соседей.

Тереза Мэй, некогда лицо прайм-тайма, женщина, чей маникюр стоил больше, чем годовой доход половины пассажиров этого поезда, сидела на корточках в углу. Её позвоночник вжался в вибрирующую деревянную стенку, передавая каждый удар колёс прямо в череп. Ноги онемели ещё вчера, превратившись в чужие, налитые свинцом колоды, но сменить позу было физически невозможно. Любое движение вызывало волну глухого недовольства и стонов в темноте.