Пол под ногами хлюпал. Звук был мерзкий, чавкающий. Туалеты отсутствовали. Люди, потерявшие остатки стыда перед лицом смерти, справляли нужду прямо под себя. Жидкая грязь из экскрементов, мочи и прелой соломы медленно перетекала по полу в такт покачиванию вагона, пропитывая обувь и одежду ядовитой жижей.

Тереза закрыла глаза и пыталась дышать через воротник своей куртки, который всё ещё хранил слабый запах машинного масла и дизеля, единственное спасение от смрада человеческого разложения. Она пыталась представить, что это ароматическая свеча. «Сандал и табак». Нет, не получалось.

Она перестала быть личностью. Здесь не имелось имен, статусов, карьерных достижений или счетов в банке. Здесь была только биомасса. Единый организм, стонущий, кашляющий кровью и молящийся на разных языках.

Справа от неё сидел старик. Его кожа напоминала пергамент, натянутый на череп. Один глаз был затянут молочно-белым бельмом, другой, слезящийся и красный, смотрел в пустоту. Он постоянно бормотал одну и ту же фразу, раскачиваясь, как сломанный маятник, ударяясь костлявым плечом о плечо Терезы:

— O céu caiu… o céu caiu e queimou os pássaros… (Небо упало… небо упало и сожгло птиц…)

Слева молодая женщина, совсем ещё девчонка, прижимала к себе сверток с младенцем. Ребёнок молчал уже вторые сутки. Раньше он плакал, так тонко, жалобно, как котёнок. Теперь тишина была страшнее плача. Тереза боялась спросить, жив ли он, потому что знала ответ по запаху. Но мать продолжала качать сверток, что-то нашептывая, словно её слова могли вдохнуть жизнь в остывшее тельце. Она не хотела отдавать тело, боясь, что его выбросят на ходу в щель приоткрытой двери, как мусор.

Разговоры в вагоне велись шёпотом, словно люди опасались, что громкий звук может обрушить этот хрупкий мир на колесах или привлечь внимание чего-то страшного снаружи.

— Говорят, в Гоясе люди светятся, — сипло шептал мужчина с грязной тряпкой вместо бинта на голове.

Его голос доносился откуда-то из гущи тел.

— Пьют воду из рек, думают, что спасение. А потом их рвёт черной жижей, зубы выпадают, и кожа сходит лоскутами, как чулок. Радиация… Она пришла с чёрным дождём.

— Американцы… Будь они прокляты и их дети, и дети их детей, — отвечал другой голос из темноты, полный бессильной злобы. — Это они сделали. Они и русские. Сначала сожгли север, теперь убивают нас голодом. Говорят, урожая не будет десять лет. Солнца нет. Кукуруза почернела на полях, соя сгнила. Мы будем жрать друг друга к зиме.

— В Минас-Жерайс банды захватили шахты, — вклинился третий, хриплый, похожий на карканье. — «Красная команда» теперь закон. Они берут в рабство. Мужчин в забой, добывать уран и золото для китайцев, если те приплывут. Женщин… сами знаете. Лучше сдохнуть здесь, в говне, чем попасть к ним.