Он не был уверен, что Кольсдорф вообще заслуживает, чтоб его спасали. Отказ маркграфа помочь перехватить зверолюдов, пока они окончательно не обезумели от крови, обрек на гибель десятки окраинных поселений. Звериные полчища растерзали столько человеческой плоти, что запах крови, разносимый ветром, привлек еще больше горов из дикого леса. Тот факт, что фон Аахен ошибся, поверив в мощь своих стен, не утешал.

Все могло быть иначе. Можно было избежать многих бед.

Гусс обдумывал эту мысль, взвешивая по привычке все «за» и «против», зная, что верное решение придет к нему. Все вокруг послушно, благоговейно молчали.

И вот, решившись, он резким движением взялся за боевой молот и высоко поднял его обеими руками.

— Сыновья и дочери! — воззвал он, и голос раскатился над сомкнутыми рядами войска. — Во имя Того, кто в ореоле славы призвал на Свою сторону праведных!

Его тонкие губы растянулись в жесткой улыбке.

— Убить их всех!

Матильда была в задних рядах — она застряла среди старых и немощных, которые пытались бежать, но спотыкались и путались в собственных ногах. Многие недели в походе она почти голодала, кожа обвисла и стала дряблой, но жизнь еще теплилась в ней за счет запасов жира.

Передние ряды фанатиков уже вломились за городские стены, и она пробралась вслед за ними, спотыкаясь об останки кирпичной кладки и раздвигая шаткие гнилые доски. Ворвавшись в город, все устремились вдоль узких улиц с воплями, как озверевшие гончие. Всюду чувствовался мускусный звериный запах, и люди шли на этот запах, и глаза их сверкали бешенством.

Кольсдорф лежал в руинах. Все горело, и огонь не утихал. Ближе к центру слышались другие крики — крики боли и ужаса. Повсюду валялись в грязи мертвые тела — вывернутые шеи, сломанные кости. Все было перемазано нечистотами и ошметками внутренностей, вокруг вились тучи навозных мух.

Матильда не могла бежать быстрее. Ее трясущаяся туша была тяжела, короткие ножки оскальзывались в грязи. Она могла только смотреть, как более худые товарищи обгоняют ее и врубаются в битву, как мелькают тощие ноги, а лица, похожие на черепа, искажаются маской звериной ненависти.

Но она приложила все усилия. Присоединила свой голос к крикам остальных и рванулась вперед так быстро, как только могла, принюхиваясь к зловонию зверолюдов и обеими руками сжимая секиру.

Охота захватила Матильду. Она совсем забыла, что когда-то была другим человеком, жила в суровых землях Мидденланда, в лачуге с мужем-кузнецом, воспитывала девятерых постоянно галдящих детишек и как могла выкарабкивалась из нужды. Она позабыла, как тяжело таскать воду, как изнурителен труд на полях и как редко приходится смеяться — разве что когда сквозь тучи пробивается солнышко и на скудной земле распускаются цветы.