Тем временем рыцари отбросили в сторону сломанные копья и взялись за мечи. Развернув лошадей, они хлынули вновь в ряды имперских воинов, учиняя еще больший разгром. Они ударили с обеих сторон, прорубаясь сквозь массу сломленных бойцов, словно галеоны, рассекающие грифельно-серые волны.

На мгновение Бахмайер подумал, что сейчас, возможно, сойдутся наконец кавалерийские силы двух армий. Мелькнула мимолетная мысль: а вдруг? Если конница Рейксгвардии пробьется вплотную к бретоннской, из этой схватки, возможно, выйдет что-нибудь путное.

Он вытащил меч из земли, чувствуя, как забилось сердце. Может быть, это еще не конец боя? Его свита тоже взяла оружие на изготовку.

Но тут послышались звуки трубы. Конники, и имперские, и бретоннские, выпрямились в седлах, натянули поводья и стали отступать. По всей линии фронта утомленные бойцы прекращали схватку сами или по приказу командиров.

Быстро наступала темнота. Первое впечатление Бахмайера оправдалось. В этот день добиться результата не получилось, и командующие были не готовы провоцировать бойню и гибель лучших воинов. Ни один командир, даже с репутацией такого отчаянного парня, как Хельборг, не согласился бы угробить целую армию ради того, чтобы оттяпать у соседей жалкий клочок земли.

Бахмайер вернулся к тому месту, где совершали маневр отряды, которыми он командовал. Ими нужно руководить, чтобы отступление было организованным, он не собирался позволить своим подразделениям сломать строй. По пути он заметил бретоннского рыцаря, стремительно удаляющегося в сторону своих. Доспехи воина жарко сверкали в последних лучах заходящего солнца, словно посеребренные. Боевой конь, чья попона все еще выглядела нарядной, несмотря на пятна грязи, с тяжелой грацией влек его вверх по склону. Прежде чем покинуть поле боя, рыцарь воздел меч в последнем приветствии — жестом высокомерия, уверенности в себе, превосходства.

«Великолепно!» — подумал Бахмайер.

В яме потрескивал огонь, маслянистый дым окутывал центральную опору холщовой палатки и, извиваясь, уходил в отверстия наверху. Снаружи доносился шум лагеря, устраивавшегося на ночлег: солдаты жадно хлебали из котелков, пели, гремели игральными костями в оловянных стаканах.

В палатке царило спокойствие. Хельборг сидел на деревянном стуле возле огня, сгорбившись, словно старый вояка. Он был без шлема, но остальные доспехи не снимал. Тело ныло от скачки, но схватка, по крайней мере, изгнала тоску из его сердца.

— Повторить это вновь не получится, — сказал он, не отводя взгляда от огня.

Его подчиненные сидели перед ним полукругом и выглядели очень похоже. Доспехи у многих были помяты, на камзолах пятна крови. У одного па глазу красовалась перепачканная повязка, у других на открытых участках тела имелись наскоро зашитые раны.