Он ринулся сквозь дверной проем. Там повсюду был зеленый свет — тошнотворное унылое сияние, которое, казалось, извивается в воздухе, словно живое. Стены сочились каплями какого-то осадка цвета желчи, который сползал по камням и скреплявшему их раствору. Вонь просто поражала: смесь запахов гниющей плоти, рвоты, навоза, сточных и трюмных вод. Шварцхельм почувствовал, как на нем оседают какие-то споры, когда он топает по грязи мощными ногами, увязая в ней и разбрызгивая ее.

Должно быть, здесь когда-то размещалась пекарня. Вот нечто, видимо, бывшее когда-то печью; теперь оно совсем заросло бесформенными заплесневелыми наростами. Повсюду гудели мухи, роями толкались над пропитанными слизью поверхностями. Это были здоровенные блестящие твари, ничуть не похожие на насекомых и больше напоминающие гнойники с крыльями.

— Детлеф! — взревел Шварцхельм, пытаясь определить направление в вихрях миазмов.

На его зов откликнулись, но отнюдь не оруженосец. К нему со всех сторон потащились гости званого ужина, волоча за собой лопнувшие желудки. Остатки кожи свисали, как лохмотья, с влажных сухожилий и хлопали по костям и раскрошившимся зубам.

— Привет тебе, лорд Шварцхельм! — скалились они, протягивая к нему распухшие, покрытые пятнами руки. — Добро пожаловать на пир!

Шварцхельм вклинился прямо в их ряды, рубя клинком направо и налево. Сталь рассекала мертвую плоть, в зловонный воздух взлетали куски внутренностей. Их было двенадцать, как и тогда, за столом, они вцепились в его одежду, тянули за руки и царапались. Ему удалось оттеснить их, нанося удары мечом сначала плашмя, а потом вонзая острый конец глубоко в рваное нутро. Он рубил их, как баранину на рагу, а они явно не ощущали боли и упорно цеплялись за него, царапали кожу, пытались укусить его за руки бессильными болтающимися челюстями.

Впрочем, время поджимало. Шварцхельм отшвырнул кого-то пинком, стряхнул с сапога и размозжил прогнивший череп — тот хрустнул, как скорлупа яйца. Даже с отрубленными руками и ногами и переломанными позвоночниками они продолжали лезть на него. Похоже, покончить с ними можно было только одним способом — отсечь голову. Двенадцать раз Меч Правосудия сверкнул в плотном воздухе, и двенадцать отрубленных голов полетели на камни и покатились сквозь поблескивающее месиво из мертвых тел.

Он отшвырнул чье-то еще дергающееся одинокое туловище и припустил через бывшую пекарню в открывающийся за ней коридор. Так вот где тот самый кошмар, взлелеянный Раукеном!

Чем дальше Шварцхельм шел, тем ужаснее становилось. Стены коридора цвета плоти блестели, а изнутри их пронизывали, как кровеносная система, пульсирующие трубки с черной жидкостью. Там, под блестящим слоем, были заключены человеческие лица, искаженные ужасом, изрыгающие что-то невнятное. Кто-то из этих несчастных ухитрялся выставлять наружу руки, прорывая ногтями душившую их пленку. Другие не двигались, черная жидкость вливалась в них и, наверное, превращала в нечто доселе неведомое.