— Почему ты еще здесь? — без всякого сочувствия осведомился лекарь.
— О чем ты? Мне худо, дружище. Разве ты не видишь?
Халптраум холодно усмехнулся.
— Я — доктор. Конечно, вижу, что тебе худо. Но ты должен быть внизу, на кухне, вместе со всеми остальными.
Вид у Аденауэра был обескураженный.
— Может, ты дашь мне что-нибудь, а? Я… Внизу, да… О боги…
Его скрутил спазм. Тонкая нитка мокроты повисла на подбородке, он согнулся пополам. Халптраума всё это ничуть не тронуло.
— У меня нет времени, Юлиус. Сейчас тебе не поможет ничего из того, что у меня есть. А главное, это готовилось многие месяцы. Именно к этой ночи. Этой единственной ночи. И в эту ночь он здесь появился.
Аденауэра уже не держали ноги. Вместо мокроты пошло что-то водянистое со следами крови. Его живот под одеждой корчился, словно оттуда пыталась выбраться какая-то тварь.
— Зигмар! — вскричал он и забился в агонии. — Помоги мне!
Халптраум присел с ним рядом, не обращая внимания на то, что от канцлера всё сильнее воняет чем-то гнилым.
— Он не может сейчас тебе помочь, старина. Тебе лучше спуститься на кухню. Все остальные уже там.
Глаза Аденауэра застыли, словно он внезапно ослеп. На лице вдруг вылезли язвы, стали увеличиваться с пугающей скоростью. Изо рта вывалился чернильно-черный язык, на нем повисли нити слюны, стекли на грудь. Канцлер рухнул на пол, боль скрутила его.
Халптраум поднялся и вернулся к столу, достал кинжал, не глядя на канцлера; а тот стремительно терял человеческий облик.
— Ты не сможешь помешать, — прошипел он, обращаясь отнюдь не к Аденауэру. — Мне все равно, кто ты. Ты не помешаешь нам.
С этими словами он вышел в коридор. Оставшийся в комнате Аденауэр с жалобными звуками изрыгал рвоту. Запекшиеся комки желчи падали на пол и тут же испарялись. Он еще несколько мгновений пролежал словно раненый, содрогаясь и всхлипывая, из всех отверстий у него текло.
Потом что-то изменилось. Канцлер поднял голову. По худому лицу струилась слизь — как слезы. Глаза, вернее, то, что от них осталось, отливали бледной зеленью, будто болотный газ. «На кухню!» — булькающий голос Аденауэра больше напоминал рык какого-то животного. Он словно наконец-то всё понял. «На кухню!» И он ползком поволок себя прочь, оставляя на полу след из слизи. Дверь захлопнулась, свеча погасла.
В комнате Шварцхельма свечи не горели. Из-за плотно закрытых ставней было темно, хоть глаз выколи. Всё замерло. Далеко в глубине дома что-то скрипнуло, и снова стало тихо.
Можно было расслышать, как бьется сердце.
Медленно и бесшумно повернулась дверная ручка. Дверь распахнулась на смазанных петлях. За дверью была такая же тьма, как и в комнате. Кто-то вошел. Тихо, осторожно подкрался к кровати. Над периной поднялось лезвие ножа.