Вскоре в зале никого не осталось, кроме Шварцхельма и Детлефа. Свечи почти догорели, полированная столешница была в скользких пятнах жира. Детлеф поймал себя на том, что не может отвести взгляд от обилия объедков на подносах и что брюхо у него снова урчит.

— Не вздумай, — сказал Шварцхельм. — Это пища не для воина.

— Да, милорд, — ответил Детлеф, втайне надеясь, что господин сейчас уйдет и можно будет как следует налечь на свиные ножки в маринаде.

— Ложись отдыхать.

— Да, милорд.

Шварцхельм пристально глядел на оруженосца. Как всегда, лицо его было непроницаемо. Проще прочитать что-нибудь на склонах Краесветных гор.

— Где тебя поселили?

— Над кухней.

— Вот там и оставайся до утра. И держи меч поближе к кровати.

Детлеф на секунду ощутил укол страха.

— Вы думаете, стоит ждать беды?

— Я не имею привычки заезжать к разным жирным бездельникам для развлечения, — сообщил Шварцхельм с нескрываемым презрением в голосе. — Императора беспокоит, как дела именно у этого бездельника.

— Он налоги не доплатил? — спросил Детлеф.

— Напротив. Он уплатил все.

Детлеф покачал головой. Вечно у этих аристократов ничего не поймешь.

— Ну, тогда я буду начеку.

Шварцхельм издал что-то вроде одобрительного хмыканья.

— Возьму-ка я немного, вдруг пригодится, — сказал рыцарь и подхватил со стола сочный ломоть бычьего рубца. Более не глядя на оруженосца, он направился в свои покои, хлопнув дверью зала.

Детлеф подождал, пока стихли тяжелые шаги, и наконец-то обратился к своим нуждам. В предвкушении угощения желудок возбужденно булькнул.

— Спокойно, — сказал себе Детлеф. — Только пару кусочков, чтобы поддержать силы. У меня ведь еще свидание назначено.

Спустя час в доме царили тишина и покой. В верхнем этаже западной башни лекарь Халптраум мерил шагами спальню, все еще облаченный в черное, как на службе. Кровать стояла нетронутой, на столе стоял опустевший бокал. Лекарь явно волновался, руки его дрожали. Рядом с кубком лежал длинный изогнутый кинжал. Рукоятку было не разглядеть в неверном свете свечи, но на лезвии виднелась выгравированная надпись — не на рейкшпиле.

— Сегодня ночью, — прошипел он. — Наконец-то…

В дверь постучали. Халптраум вздрогнул и вытаращил глаза.

— Кто там?

— Это Аденауэр. Я могу войти?

Лекарь сунул кинжал в верхний ящик стола и запер его.

— Конечно, входи.

Пришедший выглядел ужасно. И обычно-то бледный, нынче он был белым как смерть. Его жидкая бороденка теперь, казалось, превратилась в торчащий пух, глаза остекленели и слезились.

— Осберт, ты должен помочь мне, — проговорил канцлер сквозь стиснутые зубы. Одной рукой он держался за раздувшийся живот, другую прижимал к виску.