— В Древней Греции был такой обычай, — сказал он. — Клали монету под язык умершего. Чтобы он мог заплатить Харону за переправу через Стикс. Без монеты душа оставалась на берегу, вечно скиталась.
Мы с Кириллом переглянулись. Я не ожидала от Громова таких познаний. Он обычно держался фактов: улики, протоколы, отпечатки. Не мифов.
— Откуда знаешь? — спросил Кирилл.
Громов пожал плечами. В его голосе появилась та самая, редкая нотка — почти смущение, которое он быстро спрятал за привычной хмуростью.
— Дочка увлекается, — сказал он. — Мифы, легенды, всякое такое. Сам не заметил, как запомнил. Потом в одной книге прочитал.
Он замолчал, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. И снова уставился в планшет, делая вид, что изучает данные.
Я смотрела на него. На его хмурое лицо, на руки, сжимающие планшет. Впервые за всё время я увидела не просто оперативника Громова, а отца. Человека, который запоминал мифы, потому что его дочь любила их рассказывать.
Кирилл тоже молчал. Я не знала, что он чувствует, его лицо было непроницаемым. Но я чувствовала, этот момент что-то изменил. Сделал Громова ближе. Живее.
— Значит, они не просто убивают, — сказала я, возвращаясь к телам. — Они провожают. Они дают им монету, чтобы душа могла перейти.
— Или чтобы мы поняли, — добавил Кирилл. — Что это не случайность. Что это послание.
Громов кивнул, снова становясь профессионалом.
Я не стала спрашивать разрешения. Перешагнула ленту, пошла к первому телу. Женщина. Лет тридцать пять. Светлые волосы разметались по бетонному полу. Руки сложены на груди. Глаза закрыты — спокойно, без боли. Как будто она просто легла отдохнуть и не проснулась.
Я опустилась на корточки, закрыла глаза. Глубокий вдох. Потом погружение.
Сначала тишина. Не та, пустая — плотная, ватная, как перед грозой. Потом звук. Не вздох, не крик. Шёпот. Чужой голос, спокойный, ровный, почти ласковый:
«Ты устала. Тебе не больно. Просто закрой глаза. Я рядом. Я не оставлю тебя»
Картинка — мутная, размытая. Женщина сидит на стуле, руки на коленях. Рядом фигура. Не разглядеть лица, только силуэт. Тёмная одежда, спокойные руки. На столе чашка. Пар ещё идёт. Чай, или что-то другое. Что он ей дал. Не отраву, просто тепло. Последнее тепло.
«Ты не одна. Ты никогда не была одна».
Она кивает. Не плачет. Не боится. Глаза пустые — не от страха, от принятия. Она уже решила. Её не уговаривают — её провожают.
Я открыла глаза. Передо мной её лицо. Спокойное, безмятежное, почти счастливое.
— Её не убивали, — сказала я. — Её убедили. Она хотела уйти. Он просто… помог.