Я не знала, что сказать. Потому что он был прав. Я видела, знала, чувствовала, но молчала. Потому что боялась. Что если скажу — он уйдёт. Снова. Как год назад. Как в палате. Как тогда, когда он думал, что спасает меня, а на самом деле спасался сам.
Он посмотрел на меня, и в его глазах не было «спаси меня». Было другое. Холодное. Ясное. Как у человека, который посмотрел в пропасть и не отвёл взгляд.
— Но я не сдамся, — сказал он. — Не потому, что сильный. Не потому, что должен. А потому, что ты здесь. И потому, что если я сдамся, он победит. А я не могу этого допустить. Никогда.
Он сказал это ровно, без пафоса и надрыва. Просто факт. И я поняла: он не ждёт, что я его спасу. Он не ждёт, что я скажу что-то важное. Он просто признал. Впервые. Вслух. То, что было внутри и теперь идёт дальше. Потому что не умеет иначе.
Я не стала говорить красивых слов. Не стала утешать или обещать, что всё будет хорошо. Потому что это была бы ложь, и он бы это почувствовал. Я просто взяла его руку. Ту, что была сжата в кулак. Не разжала. Просто накрыла своей. Ладонь на ладонь. Тепло на тепло.
— Я знаю, — сказала я тихо. — Я вижу. Я чувствую. И я здесь. Не потому, что ты меня спас. Не потому, что я тебе нужна. А потому, что я хочу. Быть здесь. С тобой. Даже если ты устал. Даже если тебе страшно. Даже если ты думаешь, что не справишься. Я здесь. И я не уйду.
Он не ответил. Не сказал «спасибо». Не сказал «я люблю тебя». Он просто кивнул. Один раз. Коротко. И накрыл своей рукой мою руку в ответ. Ровно. Словно ставил печать. На договоре, который мы заключили. Давно. В лесу. В подвале. В палате. И теперь — здесь.
Громов вошёл первым, без стука, как всегда — хмурый, усталый, с папкой под мышкой. Остановился на пороге, посмотрел на меня, потом на Дарью. Она стояла у окна, спиной ко мне, и не оборачивалась.
— Что случилось? — спросил он. Голос был низким, с хрипотцой, словно он всю ночь не спал.
Я не ответил. Просто кивнул на монету. Она лежала там, одинокая, тёмная и матовая, и в её холодной поверхности отражался свет настольной лампы. Громов подошёл ближе, наклонился, посмотрел. Его палец завис над монетой, но не коснулся её — словно он боялся, что она обожжёт. Потом он выпрямился, и его лицо стало жёстче. Он перевёл взгляд на меня, потом на Дарью. Потом снова на монету.
— Это для неё? — спросил он тихо, почти шёпотом.
Я отрицательно покачал головой.
— Для меня.
Громов замер. Потом медленно, словно через силу, его лицо изменилось. Не сильно — просто тень дрогнула в уголках глаз, в линии рта. Удивление. Настоящее, не показное. Он смотрел на меня долго, тяжело, словно видел впервые или словно вспоминал давнее, что знал, но не хотел помнить.