Она закрывает глаза. Выдыхает. Её пальцы разжимаются, потом снова сжимают мои.
— Спасибо, — шепчет.
— За что?
— Что вернулся.
Я не отвечаю. Только прижимаю её ближе.
Она молчит. Её пальцы перебирают мои. Но я чувствую, это ещё не конец. Вопрос висит в воздухе, невысказанный. Она боится. Я чувствую, как напряжены её плечи, как замерло дыхание.
— У тебя кто-то был? — шепчет едва слышно.
Я сжимаю её крепче.
— Нет, — отвечаю. Коротко. Жёстко. Без пауз, без «я подумаю». Потому что не нужно думать.
Она замирает на секунду. Потом всё её тело — до этого скованное, натянутое, как струна, вдруг расслабляется. Выдыхает. Пальцы, вцепившиеся в мою руку, разжимаются.
Я глажу её по волосам.
— Я никого не хотел, — добавляю тише. — Кроме тебя.
Она не отвечает. Только прижимается ближе, утыкается носом в мою шею.
— Глупо, — шепчет.
— Что?
— Ревновать тебя к прошлому. Которого нет.
— Не глупо. Я ревновал год. К тем, кто был рядом. К тем, кто мог занять моё место.
— Никто не занял.
— Знаю.
Она улыбается. Я чувствую по губам на моей коже.
— Откуда знаешь?
Я молчу. Отвечаю не сразу. Как сказать? Спросил у Громова. Вдруг не поймёт. Примет за ревность. За контроль. За то, что я следил.
— Спросил у Громова, — наконец говорю.
Она замирает. Потом тихо смеётся в мою шею, тепло, расслабленно.
— И он сказал?
— Что никого не было.
— И ты поверил?
— Да, — я глажу её по спине. — Он не врёт. И ты не умеешь.
— А ты?
— Мне незачем врать.
Она поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — усталые, но живые. Что-то ищут.
— Никогда?
— Не знаю, — честно отвечаю. — Пока — незачем.
Она снова укладывается, утыкается носом в мою шею. Дышит — ровно, спокойно. Я расслабляюсь. Закрываю глаза. Потом неожиданно встаёт. Я не сразу понимаю. Что случилось? Где она? Холодно без неё.
Она садится рядом, смотрит.
— Покажи, — говорит. — Я хочу увидеть.
— Что показать? — я ещё надеюсь, что не понял. Или делаю вид.
— Где тебя ранили.
Молчу. Она ждёт. Не отводит взгляда. Глаза карие — спокойные, твёрдые.
— Зачем? — тихо спрашиваю.
— Чтобы знать, — отвечает. — Чтобы видеть. Я чувствовала твою боль. Теперь хочу увидеть, где она живёт.
Утро начинается не с кофе.
Кирилл взял трубку после второго гудка. Я ещё спала — вернее, дремала на грани, чувствуя, как его тело напрягается рядом. Голос Громова в динамике был резким, сбивчивым, непривычно взволнованным. Я не разбирала слов — только интонацию.
Кирилл слушал молча. Потом сказал: «Едем».
Я села. Он уже натягивал джинсы, одной рукой застёгивал ремень, другой прижимал телефон к уху.
— Где? — спросил он. Пауза. — Понял. Будем через час.