Взгляд падает на стол. Ампула. Стеклянная, пустая, с мутным налётом на стенках. Я подхожу, беру в руки, холодная. Ставлю обратно. Пальцы гладят ноту на шее.
— Ничего это не значит, — говорю себе вслух.
Васька, спящий на подоконнике, приоткрывает один глаз, фыркает.
— И ты туда же, — говорю я ему.
Он закрывает глаза, молчит. Тоже наблюдательный. И тут я замираю.
Васька? Он же дома.
Мысль приходит не картинкой, просто знанием, холодным, как лезвие. Кот не может быть здесь. Я не брала его на базу. Он на подоконнике в квартире, ждёт меня. А я его вижу здесь. Наяву. Будто он настоящий.
Я моргаю. Смотрю на подоконник.
Васька тает. Не резко, просто перестаёт быть. Растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь голый подоконник и пыль на стекле. Я сжимаю цепочку так, что нота впивается в ладонь.
— Так и до психушки недалеко, — шепчу я в пустоту.
Никто не отвечает. Только часы тикают на стене. Васька не возвращается. Я смотрю на пустой подоконник. Дышу. Медленно, глубоко.
«Дыши», — говорит его голос в голове.
Я дышу.
Но страх остаётся. Новый уровень дара. Тот, который я не звала. И который, кажется, уже не остановить.
Через час, стук в дверь. Я вздрагиваю. Смотрю на подоконник. Пусто. Только пыль на стекле, только серое небо за окном.
— Дарья? — голос Сони. — Ты там?
— Да, — отвечаю. Голос чужой, хриплый. Откашливаюсь.
— Обед, — говорит она. — Пойдём?
Я смотрю на дверь. На подоконник. На свои руки, они дрожат. Соня как спасательный круг. Как голос из мира, где коты не приходят на работу.
— Иду.
Встаю. Поправляю ворот — цепочка под пальцами, нота холодная. Делаю три вдоха и выхожу в коридор.
Соня ждёт. Смотрит на меня, не спрашивает, не лезет. Просто идёт рядом.
— Ты бледная, — замечает она.
— Не выспалась.
Она не верит, но молчит.
Мы спускаемся в столовую. Пахнет супом, хлебом, чем-то жареным — обычная еда, обычный день. Я сажусь за стол, смотрю в тарелку.
Васька был здесь. Я видела его. Он был.
— Дарья? — Соня рядом.
Громов приезжает через сорок минут.
Я слышу шаги на лестнице — тяжёлые, уверенные. Не прячется, не крадётся, просто идёт. Потому что он — Громов. Потому что ему нечего бояться.
Три коротких стука.
— Я один, — говорит он за дверью.
Открываю.
Он входит — хмурый, усталый, в расстёгнутой куртке. Осматривает прихожую, дверь, замок.
— Показывай.
Я веду его в комнату. Громов берёт флэшку, крутит в пальцах. Чёрная, матовая, без опознавательных знаков. Он не спрашивает, что на ней. Я говорю сама:
— Аудио. Шум из подвала.
— Слушала?
— Не до конца.
Он кивает, кладёт флэшку на стол. Осматривает подоконник, дверь, косяки привычным, профессиональным взглядом.