Деревянная лопата раз за разом вгрызалась в говняную яму, делая её глубже и менее «говняной». Чувство мерзости, брезгливости и даже вонь, царившая там, никуда не исчезли даже на четвёртый час работы! (А ты как думал, Уилсон, пару часов посидел в говне и перестал его чувствовать? Да нихуя!) Я работал медленно, уверенно, запрещая кому-либо помогать в этом нелёгком и вонючем деле. Труд этот был действительно тяжёлым, и каждый видевший это, стоявший сбоку или проходивший мимо, задавался вопросом «Какого хуя говно чищу именно я?» На все перешептывания, держа рядом с собой ту самую говорунью, требовавшую от Чав-Чав третий день подряд грести говно, я требовал честного, моего ответа.
— Он чистит, потому что я, Кетти, нарушила порядок работ и заставила делать Чав-Чав то, что не хотела сама.
Ох, как же пугой, ремнями, палками по спине, плечам и заднице стегали её многочисленные кошечки-матери. Как же они её пиздили, каких только слов не кричали ей в спину, когда гордый я, отвергнув все предложения о помощи, лично, лопатой выгребал в тележку их дерьмо. Этот урок, старшая Кетти, которой годков-то сорок, если не больше, запомнит надолго. В принципе, как и я, запомню то, что сколько ты в говне не ройся, к запаху его никогда ты, бля, не привыкнешь!
Той же ночью.
Едва я отмылся, отделался от смрада «ароматических выгребных ванн», как уже к ночи ко мне с мольбами явилась помощница Марии. Думал, опять какая-то «дерьмовая» причина, конфликт! А нет, в этот раз всё оказалось куда страшнее. Там дамочка из недавних прибывших решила разродиться. И что-то пошло у них не так, не как положено у женщин. Чем и как я помогу, даже не знал, моё появление — просьба той, кто вот-вот могла отойти в свет иной вместе с нерождёнными детьми.
Высокая, плечистая, пухлая женщина с темно-каричневыми волосами и такими же глазами встретила мой визит тяжелыми, болезненными криками, от которых у меня аж зубы свело. Всё внутри меня сжалось, как гвоздём по стеклу, её крик резал мне сердце. Едва я пришёл, она, завидев меня, взмолилась, стала просить прощения, милости и помощи! Ей не могли помочь целители, включая Марию, и потому она решила обратиться к местным «святым». Её крики, её муки, усталые лица целителей, не видевших способа помочь бедной женщине… Теперь я был с ними в одной лодке и обязан разделить это бремя и возможные последствия.
«Что мне делать?» — выпучив глаза и с подрагивающими ногами, не сказал ни слова, но Мария поняла, выжимая полотенце, усталым голосом проговорила: — Придержи за плечи.
Рожаница, следя за мной, что-то бормотала, казалось, её лицо не может передать ничего, кроме боли… а она улыбнулась. И от улыбки этой, от силы и стойкости женской, в голове моей нечто щёлкнуло. Сейчас не я находился на этом «столе», а она, так почему же меня всего перекосило, а она улыбается⁈ Положив руки женщине на плечи, придерживаю их.