— Пли!
Тридцать ружей разом дали залп, отступили назад, на смену стали ещё сорок ружей, вновь залп и после добивающий, сбивающий с ног самых наглых, ярых и стойких третий залп. Сто двадцать стрелков Добрыни скашивают с ног самых торопливых, огненноголовых, тех, кто больше других торопился на тот свет. «Республика попыталась на плечах отступающих взять языков, вторгнуться на территории Федерации и посеять панику» — рассуждал дед, ведь он поступил бы точно так же. В его голове крутился вариант одновременного нападения на форт, а также Дом жизни, где ранее концентрировались все молодые «мамочки». Однако, благодаря появившимся в столице яслям и Агтулху, от этого поселения в угоду безопасности и концентрации защитников почти удалось отказаться. Да и фортов-поселений, стоявших на пути к Дому Жизни, хватало. Столица на замке, пляж в огне и крови атакующих, а они, Федерация, и он, главнокомандующий, уверенно идут к победе!
Десятилетиями, вспоминая убитых товарищей и сотни загубленных жизней, старик Добрын мечтал лишь об одной возможности — хоть раз, хоть на секунду, оказаться в штабе в теле той «суки», гробившей парней за зря. Всего один приказ, всего одно честное слово могло изменить многое, перевернуть исход грядущего боя. Но в прошлом, мечты его оставались мечтами, и вот, не в той жизни, так в этой, ему удалось стать тем, кто писал историю, направлял, защищал и карал тех, кто осмелился поднять против них оружие.
Первая волна сунувшихся в джунгли республиканок разбита. Взяв свой любимый трофейный ножик, старик с улыбкой, которой улыбалась смерть, приветствуя новые жертвы, отправился к раненым наёмницам, брошенным товарищами умирать.
— Прошу, помогите, о самец… — лёжа на земле с простреленными ногами и правым плечом, протянула левую руку к Добрыне женщина с лицом, покрытым шрамами, оторванным волчьим ухом и пустым, покрывшимся гарью пистолетом в отнявшейся руке. — Нет, прошу, смилостивься о са!… — взмолилась одна из наёмниц, когда клинок Добрыни перерезал её горло. Добрыня улыбался, смотрел на усеянное стонущими телами поле, считал и думал: — «А сколько же лет жизни я смогу украсть у смерти сегодня…»
Где-то в джунглях.
Медленно, тихо и осторожно, предательницы рода Кетти, Чав-Чав, с отрядами племён Пандцу, Беа, Шмышь и ещё десятка покорённых племён, продвигались вглубь земель федерации. Предатели хорошо знали маршруты патрулей, их стоянки, отдалённые места, охраной которых частенько пренебрегали из-за неудобности маршрута или отсутствия безопасного места для отдыха.
Сейчас, когда над полуостровом слышится грохот и канонада республиканских орудий, большинство разведчиц Федерации закроется в стоянках на постах, ожидая либо посыльных, либо нападения врага. Именно этим моментом, знаниями, полученными от предателей, решила воспользоваться Крысиния и провести усиленное наёмниками Республики войско между постами. Пятьсот воительниц вела с собой старая крыса, ещё полторы сотни направила к сокровищнице, которую, скорее всего, уже обчистили, либо же стерегли стражи Федерации. Хоть адмирал Глатческо и потребовал от неё разделить силы на равные части и отдать приоритет захвату сокровищ, Крысиния ослушалась. Старуха намеревалась в первую очередь прикончить врага, она рассчитывала увидеть и услышать, как в истерике бьются обессиленные беременные Кетти и их прихлебательницы. И лишь покончив с ними, пройдя врагу глубоко в тыл, устроив хаос, обчистив кладовые кошек, на обратном пути она намеревалась выяснить, осталось ли в могильнике ещё что-нибудь. К сожалению, командующие наёмниц, знавшие о требовании Глатческо, выразили недовольство; наёмницы сражались за золото, а золото находилось в другой стороне. Именно поэтому Крысинии и пришлось разделить войска, и чтобы продажные «суки» не украли и не попрятали все богатства, она отправила в склепы часть тех, кто толком не мог определить цену драгоценным камням и золоту.