Крик её — истерический, слезный; то, как она целовала мои «ботинки», умоляя о милости, очень сильно задело моё самолюбие. Никто не должен унижаться так перед другими; у каждого есть право на самоопределение, каждый сам должен решать, где и как оборвётся его жизнь.

— Девушка из Рагозии, я готов тебя оставить в нашем поселении, готов приглядывать за тобой, относиться к тебе как к родной. Я стану для тебя Агтулхом, как стал для всех остальных. Но только при условии, что ты ответишь мне на один вопрос, и ответишь честно: готова ли ты стать женой мне, сестрой Кетти, женщиной, что под час угрозы грудью своей защитит меня от тех, кто придёт из империи или республики? Лично я за каждую из своих готов рискнуть жизнь. Что на это ответишь ты?

Глаза рогатой работницы налились слезами. Слева от неё уже подошли синие пиджаки, очень шустрые и быстрые посланцы Империи, прибывшие к нам для отбора пленников. Справа, рядом с рыдающей, стояли надзирательницы. Для обеих сторон мой вопрос оказался предельно прост: все его слышали. Если пленница уйдёт в империю — значит она рабыня. Останется здесь — так же рабыня, но моя, собственная, и жизнь её так же принадлежит мне. В ту же секунду, как республиканка откажется от имперских требований, те, ради мира, торговли, могут потребовать меня убить её, и тогда она, поклявшаяся сделать во благо «племени» всё, не сможет отказаться.

Жизнь её застыла на чаше весов, где рабская жизнь в нищите и смерть во имя всеобщего блага подрагивали, балансировали на очень смазанной черте.

— Агтулх Кацепт Каутль, — обратилась ко мне статная женщина в синем пиджаке, — для избежания лишних конфликтов спешу сообщить: капитан Стелла Марисс чётко дала понять, что отбирает всех обладающих профессиями пленниц и платит за них цену, положенную согласно договору. Вы ведь не хотите в первые три дня после сделки нарушить его? Особенно, когда корабль капитана вот-вот отправится в империю.

Говорившая явно происходила из аристократии, знатных особ, умевших вести себя на переговорах и даже в стане врага показывать борьбу за свою правоту. Она выбрала свою цель, а цель не хотела того, чтобы её выбирали. Произойди это без меня, всё бы быстро устаканилось, решилось; кто-то бы поплакал, кто-то заработал, а Алексей и дальше спал спокойно.

— Агтулх всегда со своим народом, — говорю я, встав между синим пиджаком и рогатой. Затем, оглянувшись на валяющуюся на земле, спрашиваю: — Что ты решила?

— Лучше убейте, но не продавайте меня империи… — уткнувшись лбом в грязь, взмолилась причина конфликта.