Подонок, мерзавец и преступник душил циничную и похотливую стерву возле «Улыбки бедняка», и такое нелепое совпадение случайностей могло бы заставить наблюдателя улыбаться… если бы он существовал. Однако, нет, никого подобного не было, в отличие от закона бытия, гласящего, что никто не умеет так выкручиваться, как настоящий прирожденный негодяй.

— Нахаул лон Элебал… — прошептали синеющие губы девушки, из которой медленно и уверенно выдавливали жизнь.

— Что? — как настоящий подлец, Гоген Захребени был очень чуток по отношению к странным словосочетаниям, покидающим тела умирающих. Мольбы о пощаде не котируются и не конвертируются в ценности, а вот завещания… они, знаете ли, бывают весьма материальны!

— Эльфийский… князь… — просипела из последних сил Элизия, — Прямо… перед… нами… С семь… ёй…

Даже последнему крестьянину Афануса показалось бы слегка подозрительно то, что в один из крупнейших портовых городов людей прибыл целый эльфийский князь. Они, эти самые князья, обычно не выбирались из своих лесов, как и все прочие эльфы. Дураков нет. Там им и биом подходящий, и волшебство привычное, и слуги живут. Чего им тут делать?

Правильно. Нечего. А еще эти длинноухие гуманоиды отличаются снобизмом, высокомерием и чрезвычайно высокой платежеспособностью. Воспоминание о последнем вынуждает руку наемника ослабить хватку на горле своей жертвы. Он, конечно же, преисполнен жажды справедливой мести, но при этом всё равно является крайне бедным, то есть очень нуждающимся, одиноким головорезом, у которого нет никаких перспектив в будущем.

Совсем никаких.

— Продолжай… — тихо и интимно шепчет он на ухо судорожно задышавшей девушке, стараясь игнорировать содрогания её мягкой задницы, пытающейся сбить Гогена с мысли.

Элизия дышит, гулко сглатывая воздух, её живот бурчит (да, времена были нелегкими и для этой блондинки), но, как только она открывает рот, на сцену выходит третий персонаж.

На голову Гогена Захребени с треском обрушивается небольшое ветхое весло, удерживаемое мозолистыми руками могучего мужика в летах, одетого весьма непрезентабельно. Но, в отличие от своей одежды и орудия насилия, голос мужика громок и полон искреннего возмущения:

— Первый день, как на службе, так уже и с бабой кувыркается⁈ Ах ты паскудник! Все хозяйке расскажу!

— Богун! — испуганно выдыхает Гоген, у которого перед глазами летают птички и искорки, — Не надо! Я плату тебе отдам! За весь день!

В этот момент Элизия дёргается, вырываясь из-под тела своего пленителя, но человек с веслом на страже, так что следующий удар инструментом праведного возмездия прилетает по голове «молодой курве», удачно (?) выключая девушку из реальности. Только потом Богун Хохмель, изгнанник из деревни Липавки (о чем он никому не рассказывал еще), убедившийся в отсутствии свидетелей, начинает торговаться с наемником, пытаясь выжать из него побольше денег.