Впрочем, Оля никогда не закатывала сцен и не дулась, а если что-то оказывалось для нее неудобно или неприятно, говорила прямо — редкое качество для женщины. Я шел навстречу, выслушивал, объяснял, искал компромиссы… Надо признать, эти разговоры временами порядком выматывали, но я относился к ним стоически. Так уж устроены женщины, даже лучшие из них, что им необходимо время от времени пространно и нудно беседовать об отношениях. Тем более что, как правило, эти обсуждения заканчивались бурным примирением на диване.

Я старался во всем Олю поддерживать, и она наконец восстановилась в институте. Работу, впрочем, не бросила, просто перевелась на полставки; кажется, ей нравилось использовать Дар, с ним она чувствовала себя полезной и значимой. С Федей охотно оставалась моя мама — ее мальчик быстро стал звать бабушкой, а вот ко мне обращался просто по имени. Мое появление в своей жизни он воспринял достаточно спокойно. Разговаривал со мной вежливо, хотя и без особой охоты — предпочитал уходить к друзьям или закрываться в своей комнате. Особо доверительных отношений у нас сразу не сложилось, но я не торопил события.

И все-таки нераскрытое дело тяготило меня — это ведь был первый раз, когда я взялся за такой серьезный вопрос. Да, я выручил тех, других, девушек — хотя, честное слово, СМИ преувеличили мою роль ради позитивного сюжета «гражданские помогают полиции». А вот ту, с которой все и начиналось, я спасти не смог… Проклятущее перышко, если оно и правда принадлежало Алине, разрушало любимую Лехой версию «дочка сбежала от душнилы-отца». Такой заряд боли мог вложить в предмет только человек, с которым происходит что-то очень нехорошее. Возможно, девушку где-то заперли и мучают, и все, что ей остается — посылать во внешний мир такие вот своеобразные послания в надежде, что кто-то найдет их, поймет и спасет ее. Я вот нашел, понял — а фигли толку?

Оля чувствовала мое беспокойство и старалась меня поддержать.

— Я очень горжусь тем, что ты сделал, — сказала она как-то за ужином. — И мне жаль, что ты себя винишь. Это же непрофессионально. Никто не способен спасти всех. Надо просто принять это и жить дальше, иначе не сможешь потом спасти уже никого. Как в самолетах говорят — «надевайте маску сначала на себя, потом на ребенка».

— Да знаю я, знаю. Лучше стал понимать Леху с его цинизмом. У него же как? Спасли человека — ура, главное, так подать в отчетах, чтобы вышла премия. Не спасли — оформим так, словно ничего и не могли сделать.

— Думаешь, у медиков по-другому? Мало ли даже на моей памяти было случаев, когда больной умирал потому, что мы ошибались или не делали всего возможного. И почти всегда такие истории заметаются под ковер. Потому что если по каждому случаю проводить служебное расследование, как полагается — очень скоро лечить станет некому.