Откуда тогда у охранников местных пушеров автоматические «винчестеры», спрашивать было бесполезно. Чем тут барыжили пушеры, он тоже пока не понял. Большинство «веществ», которые были под запретом в его мире, тут продавались вполне легально. Правда и стоили недёшево.

Словом, вынесло их к эстакаде, накоторой гудели машины. Внизу кусты, костерок горит. Индеец Машку за какими-то непонятными блоками спрятал, сам на разведку пошёл.

И ухитрился подойти так близко, что Тележка и его кореша вскинулись только, когда он в двух шагах от них был и начал специально на камешки наступать так, чтоб хрустели.

Слушая хриплый мужской голос, что-то бормотавший под простенький механический бум-бум-бум и переборы синтезированного неживого банджо, Хуц-Ги-Сати хмыкнул — Тележка был мужиком рукастым и сумел вскрыть настройки радиоприемника, который стал ловить не только легальные бесплатные станции, состоявшие сплошь из рекламы и новостей, но и платные музыкальные станции. И не только базовых тарифов с синтетическими песенками — и вездесущей рекламой, но даже продвинутые и те, что для «квалифайдов».

Это он им с Машей рассказал позже. Когда они сидели у огня, грелись, и он хохотал, слушая об их злоключениях.

— Вы идиоты! Вы русские и потому идиоты! — тут Хуц-Ги-Сати хотел встать и полезть в бычку, хорошо Маша удержала. Шепнула, что учил — нельзя нарушать закон гостеприимства. А сама слушала внимательно, не перебивала. Это она умела.

— Мы живём в идеальном обществе, — вещал он, помахивая до чёрной корки зажаренной тушкой какой-то твари. Какой, Хуц-Ги-Сати решил не уточнять. Сам-то он сожрёт что угодно, а вот Машке нечего дёргаться лишний раз, и так досталось.

— Это общество идеальной свободы. — разглагольствовал Тележка. — Я, скажем, не хочу крутиться в колёсах системы, как большинство. Меня тошнит от безликой массы, которая каждое утро бредёт в конторы! Но это их выбор, и кто я такой, чтобы их осуждать⁈ А мой выбор — быт ь свободным и жить так, как хочу только я! Захочу сдохнуть под мостом — сдохну! И никто не будет распоряжаться моей жизнью и моей смертью!

— И ты давно так живёшь? — Хуц-Ги-Сати кивнул на тележку Джонни. Из побитой жизнью магазинной тележки торчал угол дырявого спальника, какой-то металлический штырь, виднелся моток проволоки…

— Давно. Лет восемь, наверное.

— А до этого? — стало любопытно индейцу.

— Был учителем, — Джонни вызывающе вздёрнул подбородок, — но принял решение, что хочу быть свободен, отвечать только перед самим собой! И просто не стал выплачивать дальше кредиты! Я просто ушёл, оставив за собой банки, деньги и всю эту мороку. И я счастлив, что живу так.