Трясло и хотелось спать.

Очнулся на какой-то крохотной станции и выпал из вагона.

Побрёл куда глаза глядят.

У дома на окраине подслеповато глядела из-под руки бабка.

В платке, как все эти русские ходят.

— Бабушка, мне бы только… — а дальше и не помнил уже.

На кой хрен бабка Егоровна его выходила и почему не сдала в околоток, она, наверное, и сама сказать не могла.

Спросил, — только рукой махнула.

— Да дура старая. В молодости, внучок, был у меня… милок. Из колошей тоже. Статный такой… — и она промокнула уголком платка прозрачную старческую слезу.

Оказалось, провалялся он неделю.

— Тряпки твои я сожгла, уж больно от них воняло. Вон, от внучка осталось. Сгинул внучок-то. В море, значит, ходил, да не вернулся, — совсем спокойно, как о деле естественном, рассказала Егоровна.

— Я. Бабуль. Я как обустроюсь… — он сидел дурак дураком, держал в руках брезентовые штаны и не знал что ещё сказать.

До Ситки он добрался на перекладных.

А там на катере. В родной городок-то.

Егоровна, добрая душа, дала целых сто рублей, он их понемногу и потратил. Шёл вдоль дороги, тормозил дальнобоев. Мужики все были неразговорчивые, резкие, монтировки, а то и биты на видном месте находились.

Но подвозить соглашались.

Своего, что ль, чувствовали?

Когда, в сумерках тоже, увидел свет в окнах трактира «Три сосны», ноги ослабли. Ну, и есть очень хотелось.

Он толкнул дверь.

Прошёл сразу к стойке, не обращая внимания на окружающих.

— Борис Макарыч, здравствуй, — хрипло поздоровался он с трактирщиком, который по какому-то случаю самолично встал за стойку, — отпусти мне в кредит, пожалуйста. Всё отдам.

— Сколько тебя не было-то? Год? Баяли, ты к янкесам подался? — подозрительно спросил трактирщик. И отрезал: — Наливать не буду, по сей день помню, как ты мне тут чуть заведение не разнёс.

— Мне б поесть. Просто рыбки твоей. Знатная у тебя рыбка, — Хуц-Ги-Сати слабо улыбнулся.

— Вот рыбка — это хорошо, — улыбнулся трактирщик, — это я тебе поверю. Иди, Дим, в уголок сядь, принесу.

Трактирщик не задавал вопросов, но взгляд бросил цепкий, заинтересованный. Настучит Брязгину? Ну и пусть.

Евграфыч мужик правильный… Да и надоело бегать, сил нет.

Он сидел, откинувшись на бревенчатую стену, без документов, без копейки в кармане, слушал привычную речь и — выдыхал. Чувствовал, как спадает напряжение.

Слов не слушал, просто привычный спокойный привычный гул помещения, в котором собрались люди, которые друг друга знают и друг другу доверяют.

Он улыбнулся — ну, пока кто-то из них не вольёт в себя лишку. Тогда… могут быть варианты.

— На, ешь. До конца недели чтоб расплатился, хозяин велел передать, — бойкая Стеша, как всегда, румяная и пахнущая сдобой, поставила перед ним тарелку и кружку.