Это Маша ещё понимала.

Это её останавливало.

Вот говорить было тяжелее. Если хотела сказать связное, приходилось вспоминать что там в ТиВи говорил проповедник. Его слова почему-то запоминались хорошо, а остальное — плохо.

Хуц-Ги-Сати тяжело молчал.

Сидел за столом, смотрел на руки. Вот, опять, ключ крутил, рука сорвалась, на костяшке болячка. Копы докопаться могут — чо с руками, дрался? Можете ли управлять транспортным средством?

Лучше было об этом думать и смотреть на руки.

Чтобы не видеть её перекошенное от бешенства лицо.

И ещё страх почему-то.

Прошла неделя с того дня, как она вернулась из больницы.

И узнала об аварии.

О том, что денег больше нет.

Хуц-Ги-Сати говорил ей, что он уже начал выплачивать долг, что удалось сразу погасить досудебные претензии, что рейсов много, а штрафов у него почти и не бывает…

Она не слышала.

Поначалу, только спросила тихо:

— А на что я таблетки куплю?

Сильнее всего индейца резануло это «я куплю». Не «мы купим».

Я.

Дальше с каждым днём делалось только хуже. Он и не думал, что вся его жизнь может развалиться так стремительно.

К вечеру её сонное спокойствие сменялось лихорадочной нервозностью, она металась по крохотной квартирке, не находя себе места. Начинала что-то быстро говорить, перескакивала с одного на другое, снова и снова выспрашивала, сколько у него осталось денег, сколько он сможет ей оставить, когда у него новый заказ…

Тогда, в первый день… Или во второй? Словом, она выпила таблетку, сказала, что доктор прописал принимать ещё, и что ей должны сделать скидку в аптеке.

Ей это почему-то казалось очень важным.

Хуц-Ги-Сати к тому времени устал уже настолько, что просто молча кивал.

Она, наконец, успокоилась, Хуц-Ги-Сати попробовал её приласкать, но Маша только пробурчала, «не сегодня, Сатик, спать очень хочу».

Он и сам, честно говоря, больше всего хотел спать. Хорошо бы — долго-долго. И чтоб проснуться, а Маша рядом лежит, хитро на него смотрит, улыбается.

А на стоянке — «Медведь».

И долгая спокойная дорога за рулём могучей машины.

Ночью ему снилось, как он едет по Императорскому мосту и разговаривает с Два Пуда. Тот ему говорил что-то очень важное и успокаивающее.

Проснулся — ничего не помнил.

Только — словно что-то очень нужное должен был запомнить и не смог.

Как назло, все рейсы на неделе были только по городу и ближайшим окрестностям. Мелкие суматошные заказы — то фирма переезжала, то хозтовары в новый магазин какой-то сети догружали… Он хватался за всё.

Приходил домой измотанный, заваривал лапшу или быстрорастворимое пюре «со вкусом настоящего картофеля», ел, падал. Машка сказала, что пока смогла устроиться только в ночную.