Морозов пожал плечами.

— Пётр Аркадьевич, так это может быть вообще что угодно и где угодно.

— Не исключаю, — Закревский покачал ложечкой, соглашаясь с купцом, — акций может быть и несколько. Но одна из них, так сказать, центральная, обязательно будет организована так, чтобы её можно было увязать с вами и вскрыть суть переговоров, опубличить их так, чтобы «ярмарка» непременно потеряла лицо. Поэтому я и попробую подстегнуть события. Они будут вынуждены реагировать. А я уже встретился с несколькими своими знакомыми, которые мне шепнут, если кто-то где-то зашевелится.

Одним глотком он допил кофе, встал. Протянул руку — как равный равному.

— Ну, Тимофей Саввович, пожелайте ни пуха…

— К чёрту, Пётр Аркадьевич, к чёрту.

На миг задержался.

— Вот ещё, что. Естественно, я постараюсь ситуацию, эммм… купировать. Если получится, я дам вам сигнал. Тогда, с уверенностью обостряйте переговоры, давите.

В лифте он ехал один. Слушал безликую механическую мелодию, из тех, что здесь играли везде и всюду, примерял сосредоточенно-озабоченное лицо. Музычку эту здесь называют office lounge, вспомнилось отчего-то. Он как-то ещё по молодости лет спросил местного знакомца, зачем этот фон везде. Так он ритм задаёт, удивился знакомый. В торговых галереях и мегамаркетах — утром помедленнее, чтоб, значит, народ между полок дольше ходил, к вечеру, как наплыв, быстрее, чтоб, значит, шустрее двигались.

Вот и мы двинемся шустрее.

Он вышел в душную жару и тут же резко свернул налево, пошёл быстрым шагом, лавируя между прохожими.

Остановился на миг у стеклянной витрины, поправил кепку — пусть увидят, что он проверяется.

И нырнул во вращающиеся двери торгового центра.

Сразу за ними деловито двинулся налево, к эскалатору на второй этаж.

Снова эта неслышная вроде, но вкрадчиво усыпляющая музыка. Рабочий день, народу немного, но хватает. Стайки пёстрых, похожих на тропических птичек, девчонок в сетчатых колготках и шортах длинной до середины задницы, передвигаются от лавки к лавке, волоча ноги в тяжеленных бесформенных ботинках ядовитых расцветок.

И мозгов, как у тех птичек, вздохнул Закревский. Впрочем, тут же на себя шикнул — превращаешься в ворчливое старичьё!

И отвлекаешься, не о том думаешь. Яркая крикливость — тоже отличная маскировка.

Крикливость, театральность…

Закревский подошёл к крохотной кофейне — просто, прилавок и кофе-машина, перед прилавком пара столиков с мягкими креслами вокруг. И здоровенные растения в кадках рядом с креслами. Мило — простенько, даёт иллюзию уединения, так и тянет передохнуть.

Пётр Аркадьевич попросил эспрессо, пока ждал, посмотрел в блестящий бок кофе-машины.