Я выбросил руку, перехватив деда за призрачное предплечье, и меня пробило током. Выгнуло дугой, глаза закатились до боли, а веки начали часто-часто моргать, создав эффект стробоскопа, через который прямо в мозг потекли картинки воспоминаний старого ученого.
Я заскрежетал зубами. Чувствовал, что дед сопротивляется. Что он настолько злой сейчас, что сам не может себя контролировать. Проявление ли это мерзкого характера, про который рассказывала Барыня, или недовольство, что его вызвали? Ответа я не знал, но изо всех сил старался подчинить призрака своей воле.
«Мне не нужна формула, мне нужна вся твоя сила. И злость тоже пригодится».
Я краем глаза следил за Барыней. Жезл в ее руках почернел, и сама она выглядела неважно: бледность проступила даже сквозь грязные разводы на лице.
Детство — проматываем. Достаточно того, что дед был гением чуть ли не с пеленок, а единственной радостью, кроме науки, для него было мучить прислугу ловушками и очень гадкими изобретениями.
Юность и учебу — на ускоренной перемотке. Затворник, девственник, постоянно на ковре у директора за опасные изобретения и издевательства над сверстниками.
Работа, работа и еще раз работа. Неудачи, неудачи, неудачи. Вот уж действительно терпение и труд все перетрут. Деду можно памятник поставить за то как он самозабвенно грыз гранит науки. Ученая степень, награды, своя лаборатория, первые ученики…
Тут уже интересней! У гения появилась девушка, очень похожая на помолодевшую Барыню. Я разлил с ним восторг, сопричастность, радость от общего дела. А потом резко упала темнота — разочарование, обида, печаль, со временем сменившаяся злостью.
Даже сплюнуть захотелось, сколько яда нашлось внутри деда. Пусть назло всему миру, но он поднялся и пошел дальше. В какой-то каморке, заставленной приборами, корпел над бумагами, чертил схемы и пытался что-то создать.
Камера сменила вид, я стал наблюдать как бы от третьего лица — сгорбленный седой старик, сидя за столом, силой мысли и легкими движениями пальцев крутит перед собой разные пробирки, взвеси с яркой пыльцой и осколки минералов, а над ним, прямо перед моими глазами, появляются символы.
Неровные крючковатые знаки вспыхивают прямо в воздухе, прожигая контур, дрожа и вспыхивая, будто печати с пометкой: верно!
Итоговая формула мигнула перед глазами, намертво врезаясь в память, и исчезла. Поток чужих воспоминаний сменился бурной жаждой деятельности, будто фобос — почетный ученый Ларс Бейльштейн — наконец продрал глаза и начал узнавать тех, кто его потревожил. Узнавать, вспоминать и беситься. А я даже понять не мог — светлый он фобос или темный.