— Мама! — вопила женщина вглубь квартиры, — это курьер!

Она продолжала вопить:

— Да, он снимет обувь! Да, мама, от него хорошо пахнет!

Я вошёл в коридор, хотя должен был оставить посылку у двери, но меня любезно попросили о дополнительной услуге, соблазнив парой хрустящих купюр. Как же дёшево я продался в тот день. Женщина, лет сорока, перекрыв своим овальным туловищем вход в кухню, указала мне на дверь в маленькую комнату.

— Туда, пожалуйста, занесите, — обеими руками она убирает за ухо волосы, выкрашенные в цвет белёсого презерватива, поправляет очки и добавляет: — И обувь снимите, пожалуйста.

Носки свежие, стесняться нечего. Скидываю кроссы. Мне отпирают дверь, и солнечные лучи обжигают мои глаза как дым от костра. Меня подталкивают в спину, вежливо прося поставить коробку у окна. Я делаю шаг, пробую открыть ослепшие глаза. Делаю вдох. Горячий воздух комнаты, насыщенный вонью старины, никотина и фекалий режет глаза не хуже нарубленного лука. Я прослезился. Снова ничего не вижу. Двигаюсь наудачу, семеня через комнату. Мне хочется кинуть коробку, протереть глаза, подойти быстрее к окну и глотнуть свежего воздуха. Моргаю и иду.

Иду и моргаю.

Теперь могу видеть только верхнюю часть комнаты, показавшуюся на горизонте картонной коробки. Вижу облезлые обои. Пожелтевший от никотина потолок. Заглянув в сторону, — вижу рваный линолеум с протёртым светло-серым пятном.

— Поставьте у окна, — говорит мне мадам в спину.

Идя через комнату, замечаю кровать, застеленную. Запах становиться вязким. Никотин впитался в каждый миллиметр комнаты, в каждую молекулу воздуха, в каждую песчинку бетона. Даже в занавески. И даже в пыль на полувековом шкафу. Даже книгам, стоявшим за мутным стеклом книжной полки, из-за их нездоровой желтизны можно было поставить диагноз — гепатит.

Дверь в комнату закрывается. Точнее, запирается. Поставив коробку на пол, я быстро оборачиваюсь. Да что тут может случиться? Сквозняк, подумаю я. Делаю шаг в сторону свободы. В сторону конца долгой смены.

Кровать, загнанная в угол комнаты начинает шевелиться. И в этот момент одеяло откидывается в сторону. На огромной кровати, в пожелтевших от пота простынях лежала женщина. Абсолютно голая. Сморщенная как мошонка слона, вся в серых пятнах. Седая не только на голове, но и на лобке. Её груди, её вымя, её сиськи, которые когда-то были шестого или седьмого размера стекали на кровать, обволакивая худющее тело, словно раскатившаяся по полу ртуть. Она согнула трясущиеся ноги в коленях и расставила их в стороны.

— Я дам вам в два раза больше! — раздалось из-за двери.