Допив бухлишко, я разместился на полу, рядом с кроватью Инги. Еще не дай бог проснётся и как начнёт вопить во всю глотку, а я, словно спаситель, приду ей на помощь.
Спа-а-а-ать.
Впереди у меня волшебная ночь.
Глаза быстро слиплись, утащив меня в буйный мир грёз.
Всю ночь провалялся на заблёванном полу как убитый.
А утром вскочил, словно мои ноги жадно пожирало пламя огня. И проснулся я не от яркого солнца, не от крика петуха, не от ебучей духоты, вызывавшей у меня адский сушняк. Нет! Всё случилось так, как я и думал, бля. Женский крик уебал меня по голове сильнее бейсбольной биты. Проспавшись, и открыв глаза, Инга первым делам принялась вопить во всю глотку и дёргаться из стороны сторону, словно её облили кипятком. Кровать заходила ходуном. Деревянные ножки застучали по полу как стальные молотки. Одеяло слетело на пол, обнажив женское тело, окроплённое тысячами капелек пота.
Я быстро вскочил на ноги. Накинул одеяло обратно, стараясь не смотреть на неё, как на объект вожделения; чего я там не видел. Присел рядом. Кровать истошно скрипнула. Молочная кожа Инги в местах соприкосновения с верёвками покраснела. Появились кровоточащие ссадины.
— Инга, успокойся! — говорю я, спокойно, по-дружески.
Сработало. Она замолчала. И уставилась на меня, выпучив глаза.
— Всё хорошо…
Только я выдохнул, как она вновь заорала, да еще сильнее, еще пронзительнее. Возьми она ноту выше — и все стёкла лопнули бы вдребезги, засыпав мелкими осколками весь пол. Наглухо ебанутая баба. Сказал же, что всё хорошо. Истеричка!
Я беру одеяло, оттягиваю уголок и запихиваю его Инге в рот. Я говорю ей:
— Я друг!
Видно, что ей похер. Мотает головой. Выплёвывает уголок одеяла, успевший пропитаться её слюнями, и снова начинает орать. В шкафу нахожу платок. Схватив женский подбородок, фиксирую его, прижимаю к груди. Вставляю платок в раскрытую пасть и указательным пальцем трамбую. Плотно! Хрен выплюнешь, сучка! Дрянь, чуть палец не откусила!
Стало гораздо тише, несмотря на то, что она продолжала вопить. Звучание её глухого мычания напоминало крик, пропущенный сквозь подушку, когда этой подушкой усердно душат очередного засранца. Справедливости ради — держалась она молодцом. Не рыдала, не просила с жалостливым видом беззащитной овечки, чтобы её отпустили, не звала мамочку на помощь, как они любят это делать. Не обоссалась. Раздувала ноздри, смотря на меня с таким презрением, что мне стало не по себе. Освободи её сейчас — и пиздюлей таких огребу, что мама не горюй!
— Я принесу воды.
Она может корчить из себя кого угодно, эта буйная пизда может хоть строить из себя мать Терезу, но я прекрасно знаю, что сушняк у неё такой, что пустыня Гоби покажется самым влажным местом на земле.