– Вперед, львы! — гаркнул Юлух. – Надо высосать их досуха!

** Президент (23 апреля 2012 года, Абдирахман Мохамуд Фароле)**

Подвеска джипа работала в режиме авангардного джаза, отбивая на позвоночнике экс-президента сложную полиритмическую композицию. Только, вряд ли, ее одобрил бы хоть какой-то перкуссионист. Разве что глухой. Еще недавно – человек номер один в стране, обладатель дипломов, пахнущих типографской краской США и Австралии – сейчас Абдирахман Мохамуд Фароле напоминал мешок с картошкой, который забыли в кузове и теперь везли по стиральной доске.

Солнце не просто светило – оно методично, с педантичностью швейцарского часовщика, выпаривало из него остатки здравого смысла. Раскаленный небесный блин казался Фароле увеличительным стеклом, и он в своем армейском джипе находился в самом его фокусе. Куда ни поверни – точечный очаг нестерпимого жара перемещался вслед за ним. Это как в Лувре: куда ни встань – Мона Лиза пялится на тебя по всему залу.

«О, Аллах, ну, не может же быть так жарко! – стенал беглец, сплевывая пыль. – Что я, в пустыне не бывал? Никогда такого пекла не было!».

Ни тени. Ни воды. Последнюю баклажку (проклиная «щедрость» чертова капитана) он добил этим утром. И теперь всё, что у него оставалось: только бесконечная, звенящая от зноя каменистая пустошь, которая, казалось, смеялась над ним беззвучным, дрожащим смехом. Фароле жалел себя так отчаянно, что самому было стыдно. Вернее, стыда хватило на пару минут, а потом жалость к себе затопила всю его душу без остатка. Он, президент! Человек, который еще вчера решал судьбы миллионов, с которым не чурались ручкаться большие люди Западного мира! А теперь он – кусок органической субстанции, медленно превращающейся в вяленое мясо. И ноющей по этому поводу.

На закате второго дня, когда галлюцинации уже начали принимать очертания стройных до неприятности белокожих девиц, предлагавших ему ледяной мохито, он увидел его. Озерцо. Оно не блестело, но тускло мерцало, как глаз бога, страдающего легким воспалением роговицы. Или не страдающего… Это ж бог. Фароле затормозил так резко, что джип взвизгнул; привстал над сидением, несколько раз протер глаза. И расплакался.

Вода в озерце оказалась мутной, с бурым оттенком, напоминающим что-то медицинское и заведомо неприятное. И тем не менее, Фароле зачерпнул полные ладони этой жижи и жадно припал к ним. Вкус был… Вода напоминала смесь пота генерала Куба, слез банкиров и пепла, в который уже наверняка превратилась текущая конституция Пунтленда. Ничего этого Фароле не пробовал, но был убежден, что точно определил букет. Солоноватая густая вода еще и скрипела на зубах.