…На рассвете следующего дня джип издал глубокий, почти философский, вздох и заглох. Даже машина, даже этот неодушевленный кусок железа, поняла бессмысленность существования в прОклятом месте безвременья. И, видимо, решила отправиться на заслуженный отдых. Фароле крутил ключ зажигания, бил по приборной панели, молился Аллаху (а потом и Будде, и Иисусу, вспомнил даже бога народа самаале Ээбе и прародителя Хилла).

Не помог ни один пункт.

Внезапно стало предельно очевидно, что он оказался один посреди убийственной первозданной пустыни. Высокообразованный политик, экономист, историк – и ни одна из этих характеристик не обещает ему даже часа лишней жизни. Хрупкий, слабый, изнеженный, совершенно неприспособленный к выживанию человечек.

А еще львы кругом…

Но плакаться на судьбу долго не получается. Потому что судьбе как-то совершенно плевать на поданные жалобы. Всем плевать. Никто не то, что не пожалеет – даже не посмеется! Бессердечное равнодушие – смысл реветь в платочек?

Пришлось идти. Взял канистру с остатками вонючей воды, сунул в рюкзачок три сухпайка, какое-то тряпье, нож, компас и побрел к горам. Там хотя бы тень. Горы казались близкими, но приближались с грацией улитки. Порой казалось, что эта улитка еще и в обратную сторону ползет.

Жара давила. Жара – это не температура какая-нибудь. Это осязаемый пресс. Он пригибал Фароле к земле; беглец чувствовал себя каким-то опухшим, надувшимся. Голова поникла, глаза сами собой закрывались. Разум плыл.

Где-то на втором часу такой ходьбы он потерял левый ботинок. Не уронил, а именно потерял! И даже не заметил. Вернее, заметил, когда раскаленные камни начали жечь голую пятку. Ходячая опухоль по имени «Фароле» медленно, словно сухогруз в Суэцком канале, остановилась, осторожно повернулась и двинулась назад, пытаясь найти потеряшку.

Повезло – нашел.

Снова ходьба. Наткнувшись на какое-то напрочь сухое дерево, эк-президент все-таки решил отдохнуть в тени ствола. И – где сел, там и упал. Осознал сам себя он спустя неопределенное время. Причем, осознал ведущим дипломатические переговоры с грифом, который уселся над ним на ветку. Фароле, покачиваясь, объяснял птице, что он еще не умер, что у него есть правовой иммунитет и что вообще, по международному праву, он обладает дипломатической неприкосновенностью. Гриф щурился и явно не верил ни единому слову.

Фароле обиделся, швырнул в птицу камнем, но промахнулся. Инерция качнула его, экс-президент поскользнулся и упал лицом в колючий кустарник. После чего решил, что дипломатия с местной фауной прекращается. Собрав последние силы (и вещи), он пошел. С каждым шагом, с каждым ударом сердца, в груди беглеца закипала ненависть.