И замирает. Поняла, что сделала.
— Ещё подуйте, — говорю я. — Жжёт.
— Не жжёт.
— Жжёт.
Она не дует. Лепит пластырь на средний палец. Ровно, без морщинки. Достаёт бинт. Обычный, марлевый, широкий.
— Не так, — говорю я.
— Что — не так?
— Вы сейчас мне руку замотаете, как сломанную. Я ей потом ложку не возьму. Давайте покажу. Как на ринге.
Она смотрит на меня поверх бинта. Мята. Карие глаза, злые, как у осы. И что-то ещё в них, на самом дне.
— Показывайте, — говорит она.
Я беру её руку. Правую. Бинт она перекладывает в левую, не споря. Разворачиваю ладонью вниз. И начинаю на ней.
— Сначала петля на большой палец. Вот так. — Я веду пальцем по её большому пальцу, по кругу, у основания. Кожа там тонкая, тёплая. Под ней пульс. Я его не ищу. Он сам. — Потом три витка вокруг запястья. Не туго. Чтобы кровь шла. — Обвожу её запястье. Раз. Два. Три. Ремешок мужских часов, тяжёлых, с лишней дыркой, мешает, и я обвожу поверх него. — Потом через тыльную сторону. Наискосок. К мизинцу. — Мой палец идёт по тыльной стороне её ладони, по косточкам. Медленно. Как по карте. — И между костяшками. Вот здесь. И здесь. И здесь. Крест-накрест. Чтобы держало.
Гордей
Аптечка стоит на перилах с восьми утра.
Красная, автомобильная. Я её протёр. Внутри её вещей не трогал — чужое не трогают. Своё — можно. Утром, перед тем как выставить на перила, я открыл крышку один раз и закрыл. А снаружи протёр, потому что неделю она простояла у меня на кухне, и на крышке осела мука. Я пёк блины. Сам не знаю зачем. Бабушкин рецепт, бабушкина сковородка, первый блин комом, остальные тоже.
Рядом с аптечкой — ничего.
Жвачку я не отдам. Шесть подушечек из десяти. Две сжевала она, две — я. Одну в тот же вечер, одну вчера. Это не воровство. Это вещдок.
Пучок, ты чего опаздываешь.
Десять ноль пять. Десять десять. Пять сред подряд белая машина тормозила у калитки ровно в десять. Не в девять пятьдесят девять, не в десять ноль одну. Я по ней сверял бабушкины часы на кухне, и часы, между прочим, врали на три минуты, я их подвёл.
Десять двадцать.
Я бью Валеру. В бинтах. Бинтовался сам, утром — и поймал себя на том, что мотаю не как пятнадцать лет мотал, а как она в прошлую среду. Медленно. Петля на большой, три витка, крест-накрест. Я же сам ей это показал. А теперь повторяю за ней, чтобы вспомнить её пальцы. И это бесит отдельно.
В десять тридцать две я слышу мотор.
И сразу понимаю: что-то не так.
Она тормозит не правильно. Поздно, резко, с юзом на гравии, проезжает столб на полметра и сдаёт назад. Она скорее въехала бы в забор, чем проехала столб. А тут — полметра. Для неё это как для меня пропустить джеб в первом раунде от новичка.