Она выходит.
Китель застёгнут до горла. Папка под мышкой. Лицо — бетон. Всё как всегда. Только левой рукой она держит правую. За запястье. Как держат кружку, которая слишком горячая, но поставить некуда.
— Опаздываете, инспектор.
— Дыхните.
Я дышу. Она смотрит на экран, кивает. Подносит прибор к моему лицу правой рукой — и я вижу.
Ремешок часов съехал. Мужской, тяжёлый, с лишней дыркой. А под ним, на белом, на тонком, там, где я неделю назад пальцем рисовал ей три витка, — синее. Свежее. Четыре полосы. И пятая, короткая, снизу. От большого пальца.
Чужая пятерня.
Внутри у меня становится очень тихо. Как перед гонгом. Я этот звук знаю. Это не злость. Злость громкая. Это то, что бывает после неё, когда злости уже не нужно, потому что ты всё решил.
— Кто? — говорю я.
— Браслет.
— Кто, Лаврова.
— Ветров. Браслет.
Она садится на корточки. Два пальца под ремешок. Левой рукой — левой, неудобно, путается. Пучок у моего колена. Я смотрю сверху на её затылок, на шею под пучком, и у меня сжимаются кулаки в бинтах, и бинт скрипит.
Она встаёт.
— Подучётный, — говорит она. Не мне. Папке. — Такой же, как вы. Выпил. Не понравилось слово «дыхните».
— Не такой же.
Она поднимает на меня глаза. Карие, злые. И ещё что-то в них. Не страх. Хуже. Усталость. Как у бойца в двенадцатом раунде, который стоит, потому что упасть стыдно.
— Рапорт написали?
— Это не ваше дело.
— Значит, не написали.
Она молчит. Я угадал.
Забор. Двадцать на тридцать. Где-то сидит человек, который хватал её за руку, а я не могу до него доехать. Не могу даже посмотреть ему в глаза. Я могу дойти до калитки — и пульт завизжит раньше, чем я закрою её за собой.
Гонг, Ветров. Стой в углу. Ты в клетке. Ты сам её выбрал.
— Вы одна по деревням ездите, — говорю я. Ровно. Медленно. — Двадцать минут по ямам. Без напарника.
— У меня баллончик в бардачке.
— Бардачок далеко. Руки близко. — Я снимаю бинт с правой. Виток за витком. Не торопясь. Чтобы она видела, что руки у меня пустые. — Давайте покажу.
— Нет.
— Тогда я Петровичу позвоню. Вашему. Скажу: инспектор Лаврова приехала с синяком и без рапорта. Он у вас, говорят, всё замечает.
Пауза.
— Вы не знаете Петровича.
— Не знаю. — Я пожимаю плечами. — А вы знаете. Вот и прикиньте.
Это блеф. Телефона Петровича у меня нет, и звонить бы я не стал никогда. Но она этого не знает.
Она стоит. Губы в нитку. Нижняя — пухлее верхней, я помню.
— Пять минут, — говорит она.
* * *
— Дайте руку.
— Какую?
— Левую. Правую я не трону.
Она протягивает левую. Я беру её за запястье. Не сильно. Как он, только без злости. Обхватываю всей ладонью — у неё запястье тонкое, мои пальцы сходятся с запасом, и это хуже всего, что я сегодня узнал.