Я ставлю чайник.
— Отдал.
— Кому?
Я не отвечаю. Севка смотрит мне в спину — так в зале смотрит секундант, когда понимает, что его боец пропустил и не говорит.
— Гор, — говорит он. Тихо. — Ей?
Чайник шумит.
— Ты ей мой бинт отдал.
Я оборачиваюсь. Он сидит за бабушкиным столом с блином в руке, и колено у него опять ходит. Вверх-вниз, как швейная машинка.
Я подхожу. Кладу руку ему на колено. Тяжело.
Перестаёт.
— Сев. Она меня не посадит. Я уже сижу.
Он смотрит на мою руку у себя на колене.
— А если она… — Он сглатывает. — Если она полезет… ну. Туда. В Заводскую. В то, как было.
— Нечего там лезть. Было как было. Я подписал.
— Гор…
— Ешь блины, — говорю я. — Остынут. Мать спросит.
Он ест. Молча. Блин за блином. И не поднимает глаз.
А я стою у плиты и думаю, что впервые за год жду не воскресенья. Мне стыдно — и я хочу, чтобы Севка поскорее уехал и поскорее была среда.
Гонг, Ветров. Ты не туда смотришь.
* * *
Седьмая среда.
Девять сорок.
Я стою посреди двора с ведром — нёс воду в бочку на летний душ — и слышу мотор. Она никогда не приезжала раньше десяти. Пять сред — ровно десять, а в прошлую — с юзом, на полчаса позже, с чужой пятернёй на руке.
А сейчас — девять сорок. И тормозит правильно. Заранее. Ровно у столба.
Значит, не от него едет. Сначала — ко мне.
Я не знаю, кто это устроил. Но кто бы это ни был, я ему должен блинов.
Она выходит. Китель, папка, пучок. Лицо — бетон. На правом запястье — часы. Мужские, тяжёлые.
А из-под манжеты, под часами, — край. Чёрный. Узкая полоска, как кайма.
Я знаю этот чёрный. Я такие пятнадцать лет мотал.