Я бью.
Несильно. Джеб. Левой. В центр.
Груша вздрагивает, и она вздрагивает вместе с ней. Всем телом. Я вижу, как удар проходит сквозь кожу, сквозь песок, сквозь неё. Её отшатывает на полшага. Она возвращается. Сама. Обратно в стойку.
Глаза открыты.
Смотрят на меня. Через грушу. Сантиметров сорок.
Джеб. Джеб. Двоечка.
Она держит. Губы сжаты в нитку. Пучок дрожит на каждом ударе. Я чувствую её через грушу — как она сопротивляется, как упирается ногами, как пружинит. Как будто я бью не по песку, а по ней, и она меня держит. Как будто мы с ней в клинче через сорок килограммов песка и кожи.
И в глазах у неё опять это. С первой среды. Чёрное, злое, личное. Оно горит, когда я бью. Чем сильнее бью — тем сильнее горит.
Гордей
По воскресеньям в календаре с котятами я зачёркиваю день ещё утром. Заранее. Чтобы не сглазить.
Севка приезжает к двенадцати. «Девятку» слышно от поворота: глушитель у неё прогорел ещё при бабушке, и Севка говорит, что так даже лучше, менты сами уступают дорогу, думают, танк.
Калитка. Пакеты. Севка.
Девятнадцать лет, метр восемьдесят, а всё равно мелкий. Для меня он всегда будет мелкий, потому что я его таскал на плечах до школы и учил не реветь, когда разбил коленку. Он и сейчас ревёт, если что. Просто в машине, где не видно.
— Держи, бык. — Пакет мне в грудь. — Гречка, тушёнка, яблоки. Мать передала котлеты. Сказала, если опять будешь худой, она сама сюда приедет и будет кормить тебя через забор.
— Через забор нельзя. Передача предметов через периметр.
— Чего?
— Шучу.
Он ржёт. Нервно. Последний месяц он всегда ржёт нервно, и глаза у него бегают, как у кота, который нассал в тапки и ждёт, когда найдут.
Мы сидим на крыльце. Он курит, я нет. Он стряхивает пепел в бабушкин горшок с геранью, я молчу. Валера качается на ветке. Яблоня цветёт, весь двор в белом, как будто кто-то вытряхнул подушку.
— Как она? — спрашивает Севка.
— Кто?
— Ну, эта. Новая. Инспекторша. Ты в прошлый раз сказал, новая.
— Нормально.
— Злая?
Я думаю. Про пучок. Про утят. Про «Златочка, не плачь». Про то, как она держала Валеру и не закрыла глаза.
— Злая, — говорю я.
— Красивая?
— Севка.
— Чё? Я спросить не могу?
— Можешь. Ответить не могу.
Он смотрит на меня. Долго. Сигарета догорает у него в пальцах, и он не замечает.
— Гор, — говорит он. Тихо. Другим голосом. — А она… дело твоё читала?
— Работа у неё такая.
— И чё там?
— Ничё. — Я поворачиваюсь к нему. — Три листа. Я сижу. Ты учишься. Мать спит. Всё.
Он опускает глаза. Тушит сигарету о ступеньку, хотя у бабушки за это убивали.
Он сидит рядом, мой мелкий, и у него трясётся колено. Я кладу на это колено руку. Тяжело, как на грушу. Колено перестаёт.