— Он держал вот так?
— Примерно.
— Где у меня слабое место?
— У вас нет слабых мест, Ветров.
— Есть. — Я веду её взглядом. — Вот. Где сходятся большой и указательный. Там щель. Дырка в защите. Крутите туда. Не от меня — к моему большому пальцу. Резко. Локтем вниз.
Она крутит. Неуверенно. Рука остаётся у меня.
— Резко, сказал. Вы не дверь открываете. Вы у меня руку выдираете.
Она крутит ещё раз. Зло. Запястье выскальзывает из моих пальцев, как рыба, — раз, и нету.
Она стоит и смотрит на свою руку. Как будто первый раз видит.
— Чисто, — говорю я. — Ещё раз.
Ещё. Ещё. На пятый раз она уже не смотрит на руку. Смотрит мне в лицо. Выдирает — и смотрит. Выдирает — и смотрит. И у неё на щеках выступает краска, не стыдная, а та, другая, которая у моих пацанов в зале выступает на третьем раунде спарринга, когда начинает получаться.
— А если он больше? — спрашивает она. — Если не только руку?
Хороший вопрос.
Плохой вопрос, Ветров. Очень плохой. Скажи ей «баллончик» и иди к Валере.
— Тогда клинч, — говорю я.
— Что?
— Когда тебя бьют, — говорю я, — а ты не можешь ударить в ответ и не можешь убежать, — ты не отходишь. Все думают, надо отходить. Нет. Отходить — это дать ему размах. Ты входишь. Ближе, чем он хочет. Вплотную. Обнимаешь. — Я показываю руками в воздухе, как держат. — Так, чтобы у него руки были заняты тобой. В клинче не бьют. Некуда.
Она смотрит на мои руки в воздухе.
Злата
Через шесть дней, в два ночи, синяя точка пропадёт у меня с планшета посреди буквы. И двадцать минут я буду думать, что потеряла его.
Но сначала — четверг.
Бинт я снимаю в шесть утра, пока мама не встала.
Виток за витком. Медленно, как он снимал свой в среду, чтобы я видела, что руки у него пустые. Двойной узел зубами не развязывается — я сама его так затянула, — и я сижу на краю кровати и грызу его, как собака, и смеюсь. Тихо. Над чужим бинтом.
Синяк под ним пожелтел по краям. Пять полос стали одним пятном. Так даже лучше: пятерню видно, только если знаешь, что искать.
Бинт я скатываю обратно. Туго, ровно, петлёй наружу. Как скатывают в зале перед боем — я этого никогда не видела, но так он лежал у меня в аптечке, и я повторяю.
Повторяю за ним. Хорошо, что он не видит.
Кладу бинт в карман кителя. Во внутренний. Слева.
Зачем — не знаю.
* * *
— Лаврова. Зайди.
Петрович сегодня в одних очках. Это плохой знак. Когда у Петровича одни очки, он видит всё.
Я захожу. Сажусь, не дожидаясь «садись». Руку держу на коленях, манжетой вниз.
— Рука, — говорит Петрович.
— Что?
— Ты вчера с отчётом пришла, ручку держала левой. Ты не левша. Я двадцать раз видел, как ты пишешь.