Сорок лет в системе. Я забыла, с кем сижу.
— Дверью прищемила.
— В Ольховке у Кузьминых дверь тяжёлая, — говорит Петрович. Не спрашивает. — Я его жену тридцать лет знаю. Звонила вчера вечером. Плакала. Говорит, «доча» не написала. Говорит, спасибо ей передайте.
Я молчу.
Он снимает очки. Протирает. Без очков у Петровича лицо другое: старое и доброе, и от этого ещё хуже.
— Рапорт не пишешь, — говорит он. — Пожалела. Понимаю. — Надевает очки обратно. — Значит, так. В Ольховку теперь — после обеда. С Сидоренко, участковым. Одна не ездишь. Сосновку — с утра, раньше. Ветров у тебя тихий, к нему можно и в полдесятого.
— Но порядок…
— Порядок — это я, Лаврова.
Я выхожу из кабинета. Во внутреннем кармане, у самого сердца, при каждом шаге — скатанное, плотное.
Теперь я буду ехать к нему не от Кузьмина.
Сначала — к нему.
* * *
Гордей
Воскресенье. Севка приезжает к двенадцати. «Девятку» слышно от поворота.
— Держи, бык. — Пакет мне в грудь. — Котлеты, гречка. Мать сказала…
Он замолкает. Принюхивается. Смотрит на меня, на стол в кухне, на бабушкину сковородку на плите. На тарелку под полотенцем.
— Это чё?
— Блины.
— Ты. Блины. — Севка поднимает полотенце двумя пальцами, как будто там граната. — Гор. Ты за двадцать три года яичницу два раза пожарил, и оба раза мать потом окно открывала.
— Бабушкин рецепт. Второй заход.
— У бабушки они круглые были.
— У меня тоже круглые. Просто по-разному.
Он ржёт. Берёт верхний — кривой, как карта области, — сворачивает трубкой и съедает в три укуса. Потом второй. Жуёт и смотрит на меня.
— Ты чё лыбишься?
— Я не лыблюсь.
— Лыбишься. Ты блины печёшь и лыбишься. — Он перестаёт жевать. — Ты запал.
— Ешь давай.
— Ты на неё запал. На инспекторшу. Гор. — Голос у него падает. На этаж. — Ты дурак? Она мент.
— Она не мент. Она уголовно-исполнительная инспекция.
— Да хоть балет! Она тебе браслет проверяет! Она одну бумажку напишет — и ты не тут, ты в Мордовии, понимаешь, без Валеры и без блинов!
— Не напишет.
— Откуда ты знаешь?!
Я молчу. Потому что знаю. У неё в среду был целый двор шансов: я в мокрой майке, она в кителе, никого. Одна строчка. «Осуждённый применил физическую силу». Я ей эту строчку не дал. И она её не написала бы — я это понял, когда она уткнулась мне лицом в грудь.
Севка отводит глаза. На спинке соседнего стула сохнут мои бинты — я утром стучал Валеру. Один чёрный. Второй белый, аптечный, марлевый.
Севка снимает белый двумя пальцами.
— Это чё за сопля? Ты Валеру марлей бьёшь, как первоклашка? — И замолкает. — А чёрный где? Второй. Я тебе пару дарил. На день рождения, в том году, ещё до… — Он не договаривает. Он никогда не договаривает «до».