— Иди котлеты разогрей, — говорю я. — Мать же спросит, ел или нет. Ты ей врать будешь?
— Не буду.
— Вот и иди.
Он уходит в дом. Я сижу на крыльце и смотрю на яблоню.
Три года. Это не много. Палыч говорит, после тридцати в боксе только начинается голова. Мне будет двадцать шесть. Самое оно.
Есть вещи, которые стоят трёх лет. Я это решил ещё в суде. И не передумал.
Я только не понимаю одного. Почему в последние среды, когда она смотрит на мои руки, мне хочется рассказать ей правду.
Гонг, Ветров. Сиди в углу.
* * *
Пятая среда.
Я бью без бинтов. Нарочно. С утра, с девяти, голыми руками по Валере, пока костяшки не становятся красные, как варёные раки. К десяти на правой содрана кожа. На среднем пальце — до мяса.
Стою у крыльца, жду. Руки висят вдоль тела, как два флага.
Белая машина тормозит у калитки. Заранее, плавно, за метр до столба. Правильная.
Она выходит, и я сразу чувствую мяту. Ещё от калитки. Жвачка. Она жуёт жвачку в машине, перед тем как выйти, — я это понял на третьей среде. Жуёт, как будто перед боем, а потом выплёвывает в фантик и прячет в карман кителя.
Сегодня не успела выплюнуть. Жуёт. Видит мои руки — и перестаёт.
— Что это?
— Руки.
— Ветров.
— Бил без бинтов. Забыл.
Она подходит ближе. Смотрит на костяшки. Губы сжимаются в нитку.
— Вы пятнадцать лет на ринге. Вы не забываете бинты.
— А сегодня забыл.
— Зачем?
Хороший вопрос. Честный ответ: чтобы ты подошла ближе, чем на метр. Чтобы посмотрела на мои руки, а не на мой браслет.
— Бинты кончились, — говорю я. — Старые порвал. Новые — в аптеке. А аптека — за забором. Вы же знаете, где у меня забор.
Это правда, кстати. Почти. Бинты у меня лежат в сарае, три пары. Но она в сарай не пойдёт без понятых.
— Дыхните.
Я дышу. Она смотрит на экран, кивает. Ноль. Конечно, ноль.
— Браслет.
Она садится на корточки. Два пальца под ремешок. Пучок — у моего колена. Я стою и не двигаюсь, как на взвешивании, и смотрю сверху на её затылок, на тонкую шею под пучком, на маленький пушок, который не влез в пучок, хотя она думает, что влез весь.
Один волосок всё-таки торчит. Сегодня — первый раз за пять сред. Что-то у неё с утра пошло не так. Никогда ей не скажу.
Она встаёт. И, не глядя на меня:
— Аптечка в машине.
* * *
Она приносит аптечку. Красную, автомобильную. Ставит на перила. Открывает.
— Руки, — говорит она.
Я протягиваю.
Она берёт правую. Сначала двумя пальцами, за запястье, как берут что-то с горячей сковороды. Потом — нормально, всей ладонью. Её рука холодная, а моя горит, и я чувствую, как она это чувствует.
Перекись. Шипит в ссадине. Я не дёргаюсь. Она дует. Сама, не думая, на мои костяшки, как дуют детям на коленку.