— Ура, дети, ура!

Вожатая вновь призвала к аплодисментам, показывая, как надо хлопать, на своем примере. Хлопая, покосилась на меня.

— Так держать, Михаил.

Я улыбнулся натянуто. Про то, как я ее спас, она, значит, умолчала, хотя это куда больше заслуживало награды, а теперь удивлялась, почему все не аплодируют отчаянной уборке пуха. С другой стороны, ничего удивительного. Тома не хотела, чтобы о конфузе на пляже кто-то узнал. Не среди пионеров, а по-настоящему. А насчёт пуха…

— Можно слово победителю? — осведомился я.

— Конечно! — обрадовалась Тамара Ипполитовна.

— Ребят, спасибо за аплодисменты, но будет честно, если награда найдёт своего героя. Без Левы, который додумался вымочить весь пух, я бы ни за что не справился! — я вытянул награду перед собой. — Лев, выходи давай, она твоя. Впишем и твою фамилию туда.

Тома растерялась, а Леву быстро вытолкнули вперед другие пионеры. Пацан, весь в красных пятнах, подошел ко мне, выхватил награду. Неужели так смутился? Да нет, Лёва был зол.

Как я уже говорил, у пацанов этого возраста своя логика, о которой я на минуту забыл. Дипломчик за участие в «общественных работах» — это чуть ли не позор. Потому-то Лева и бесился.

— Держи, поздравляю, — я поймал его настроение и издевательски улыбнулся. — Дома папке своему покажешь и на гвоздик в спальне повесишь.

Прости, чувак, не быть нам по одну сторону баррикад.

— Ну ты и козел! — еле слышно прошипев, набычился Лев. — Ну все я теперь тебя точно урою!

— Дети, — опомнилась Тамара. — Что же, похлопаем Льву!

И теперь уж народ расстарался.

— Ты труп, Мишаня, — под грохот насмешливых рукоплесканий цедил Лева сквозь натянутую улыбку и еле сдерживаемую гримассу.

* * *

— Так, ребята, у нас новенький, — тренер стоял перед шеренгой боксеров, скрестив руки на груди. — Зовут Миша, весом мухач, шахматист. Но выразил заинтересованность попробовать себя в боксе. Прошу отнестись с уважением. Пусть пацан попробует и решит для себя, понравится ему у нас, так сказать, в гостях — или лучше вернуться за шахматную доску.

Григорий Семенович говорил тихо и спокойно, но с твёрдостью. Это был не тот добрый дед-сосед, что пару дней назад снабдил меня книжкой с шахматными премудростями. Теперь он ясно давал понять, что пренебрежения в своём зале не потерпит, но и от меня ждал старания взамен на этот аванс.

— Всем ясно?

— Ясно… — протянул хор голосов.

Сразу после линейки мы разошлись на тренировки, и теперь я стоял рядом с тренером и всем телом ощущал легкий мандраж. У боксеров за спиной — уже годы тренировок. У меня этих лет, конечно, как у здесь присутствующих пацанов вместе взятых, но я все равно переживал. Способности нового тела были мне плюс-минус известны, поэтому по части физики никаких чудес я не ждал. Совершенно точно придется туго — именно с таким настроем я заходил в зал. Но тяжело в ученье, легко в бою. Я рассчитывал, что дотяну до спаррингов, а там дело такое, глаза боятся — руки делают. В любом случае, мне надо доказать тренеру, что никакой я не гость, а самый настоящий постоялец зала. Потому что именно к тренеру Воробьеву я стремился попасть всё это время, как только разобрался, где нахожусь.